23. Маяк

Сквозь толстую мягкую ткань одеяла до Хэмфри доносится какой-то новый приглушённый стук. Не дождь — он перестал ещё перед рассветом. Не стук веток дерева по стеклу — ветер стих. Этот стук звучит иначе, и всё ещё сонный мозг неповоротливо удивляется такому непривычному шуму, источник которого никак не удаётся себе объяснить.

Он шевелится, но не нащупывает за спиной ничего — никого! — кроме одеяла. Хэмфри здесь один. Он вскакивает, поворачивается к открытому окну на звук и тут же, выдохнув, с огромным облегчением падает обратно на подушку.

За окном Адам рубит дрова. И не спится ведь ему!

Хэмфри следит за ним из-под прикрытых век. Его движения точны, но размашисты, лопатки свободно двигаются под атласной белой кожей — плечо зажило на славу. Широкая, лоснящаяся от пота спина мягко блестит в лучах утреннего солнца.

Хэмфри собирается выйти к нему: помочь, вынести что-нибудь попить. Неловко валяться в постели и бездельничать. Но тяжёлую голову не оторвать от подушки, и его неумолимо клонит обратно в сон. Сутки, проведённые без отдыха, дают о себе знать.

Их путь из Сан-Франциско начался в сильный дождь и плотный туман, и с каждой проложенной морской милей погода становилась только хуже. На подходе к острову Хэмфри пора было уходить с вахты на отдых: подобраться к острову Адам планировал сам. Но начались мощные шквалы, и Хэмфри совестно было отдыхать, пока Адам шёл бы через шторм всю ночь в одиночестве на загруженной под завязку лодке, да ещё и с лишь недавно зажившим плечом. Так что Хэмфри остался — и справился весьма недурно.

А потом оказалось, что лодку всё ещё необходимо было разгрузить — и не просто разгрузить, а сделать это ночью и под проливным дождём. Ящики нужно было оттащить на каменистый скользкий пригорок, иначе до домика смотрителей было не добраться.

И Хэмфри тащил. Шатался, чуть не подвернул ногу, но не жаловался. Он, правда, не знает подробностей: воспоминания о том, что было прошлой ночью, у него очень обрывисты. Он надеялся увидеть маяк, дом, хоть что-нибудь, но запомнил только бесконечный крутой подъём сквозь черноту и сплошную пелену дождя. Ещё он запомнил пахнущую сыростью, продуваемую всеми ветрами комнатушку. Помнит, как мёрз внутри ещё больше, чем снаружи под дождём, и всё собирался с силами, чтобы спуститься к лодке за ещё одним ящиком.

Но, кажется, Хэмфри так никуда и не спустился, а свалился от усталости, потому что затем он открыл глаза и обнаружил себя укрытым с головой сухой курткой, лежащим в шатком, но просторном кресле. Он наконец-то согрелся — его кресло поставили поближе к растопленной печке. Адам поставил.

Его — вернее его тёмный силуэт, скупо очерченный тусклым светом, — Хэмфри увидел хлопочущим возле открытых ящиков. Скорее всего, Адам заделывал щель в стене. Хэмфри ещё успел подумать, что их домик согрелся и просох достаточно, чтобы ощущаться уже вполне обжитым. Хэмфри попросил Адама оставить работу до утра — а, может быть, усталость опять одолела его, прежде чем он успел сказать хоть слово.

Он смутно помнит, что просыпался ещё — сильно позже, уже в предрассветных сумерках. Под ним было уже не старое кресло, а свежее чистое бельё и широкая постель. Адам спал рядом, уткнувшись ему лицом в затылок, затянув Хэмфри в кольцо рук. Будто поняв, что Хэмфри проснулся, он заворочался, прижал его к себе поближе — и Хэмфри совсем расхотелось открывать глаза. Он только бездумно поглаживал ладонь у себя на плече, слушал шум моря вдалеке, слушал стук слабеющего дождя по крыше. И тихо радовался, что ему так хорошо, что так тепло, уютно, и любимый человек рядом, и что с утра это никуда не исчезнет. Не нужно никуда добираться и ютиться в тесноте, можно поспать всласть.

Хэмфри и сейчас не торопится вставать. Он лежит в полудрёме, прячется от пробивающегося сквозь занавески солнца под одеялом, слушает шум за окном и надеется на звук шагов вверх по лестнице. Ему бы хотелось, чтобы Адам оставил все хлопоты и поднялся к нему.

Но Хэмфри также помнит, с каким озабоченным видом Адам всё рассуждал, как долго он не появлялся на острове и сколько всего в доме успело прийти в негодность, беспокойно и едва ли не виновато поглядывая на Хэмфри. И сколько бы Хэмфри ни настаивал, что его устроило бы ночевать даже на голых камнях, лишь бы никто им двоим больше не мешал, но Адам ему так и не внял. Он убирался до глубокой ночи и, похоже, умчался приводить дом в порядок, едва началось утро.

А ведь Хэмфри по нему так истосковался! Они оба истосковались — за долгие недели без возможности уединиться как следует! О, что это была за новая изощрённая пытка!

В ту заповедную ночь, после всех потрясений, сил у них уже не осталось. Они могли только лежать под звёздным небом, шептать друг другу всё несказанное, выплакивать всё невыплаканное и радоваться вместе — до того сильно, что от счастья было почти больно. Вскоре они заснули глубоким сном измотанных, но по-настоящему счастливых людей.

Они думали, что у них ещё останется утро, чтоб побыть вдвоём.

Но с утра выяснилось, что у них есть только день на починку пробоины — потом придёт прилив, и корпус из воды уже не вытащишь, а за ним — судя по барометру — ещё один шторм. Чем скорее они снимутся с острова, тем лучше, и каждый час на счету. Так что безжалостное утро не оставило им ни единой свободной минуты.

Хэмфри ещё долго жалел о том пропавшем зря утре. На забитом под завязку “Провидении” им пришлось ютиться где-то в глубине средней палубы — пусть им двоим по доброте душевной и отгородили угол, но только рядом со спящими почти вплотную к ним матросами на скрипящих от любого движения досках было толком не развернуться. Хэмфри всё надеялся, что, как только они сойдут на сушу, всё будет проще.

Но во Фриско, до предела наводнённом в межсезонье — моряками в ожидании рейса, искателями счастья, направляющимися на Аляску, и попросту желающими лёгкой наживы в людном городе, — тоже оказалось невозможно тесно. И пусть Хэмфри и Адам выжимали всё, что могли, из каждой минутки наедине, что им выпадала, — это была не близость, это была издёвка.

Поначалу всё выглядело так, будто они сумеют управиться со всеми делами в городе за неделю.

Контракт для них благодаря новым знакомым подыскался в первые же пару дней — судовладелец, правда, был не самый чистоплотный, однако из Хэмфри с Адамом бизнес-партнёры выдались тоже весьма сомнительные. Списанное компанией многострадальное «Провидение» — по мнению комиссии после всех штормов и невзгод оно стало походить больше на дрова, чем на судно, — готовы были продать им за бесценок. Адам был счастлив, когда узнал про это, и Хэмфри радовался вместе с ним ничуть не меньше. Снова стать капитаном! Пусть предстоит долгий, сложный и дорогой ремонт, но это их не пугало.

Больше в городе ни Адама, ни Хэмфри почти ничего не держало: они написали мисс Брустер, пусть и пришлось уговаривать Адама, что зла она на него больше не держит. Семье Хэмфри ничего не писали, и тут уже никого убеждать в этом решении не пришлось. Они вскоре принялись грузить лодку — ту самую, что Адам подарил Хэмфри, когда ушёл на «Македонию» — и предвкушали, что отправятся со дня на день, что никто больше не будет им мешать.

Но потом в «Провидение» вцепились судовые агенты. Хэмфри так и не узнал, было ли это простое недопонимание, или кто-то решил их наказать за неподобающий образ жизни, или попросту захотели больше выручки. Однако сделку, которую должны были оформить через пару дней, вдруг отложили — якобы не хватало документов. Адам рвал и метал, и если бы не напоминания Хэмфри, что яростью здесь ничего не добьёшься, точно бы сорвался. Они уже думали, что застряли в душном городе на месяцы. Но, к счастью, хватило пару ловко составленных Хэмфри писем, адресованных правильным людям, и несколько долларов взятки от Адама посыльному, чтобы письма дошли побыстрее — и сделку заключили, пусть и с небольшой задержкой.

И каждый день этой задержки был невыносимей предыдущего. Раз за разом им приходилось или доплачивать за дрянную комнату, или, если новые жильцы были уже на подходе, собирать вещи и отправляться на поиски нового ночлега. И всякий раз они надеялись на что-нибудь поприличней — отдельную комнату, а не очередное спальное место за перегородкой. Но надеялись они напрасно, им не попадалось совершенно ничего.

Не раз их посещало искушение выложить сумму побольше. Только не за комнату в портовом квартале, которой на самом деле не десять долларов, а четвертак достойная цена, — а за что-то по-настоящему стоящее. Но, наведя справки, они узнали, что дело плохо. В межсезонье одна-две ночи там, где было подороже и можно было остаться неузнанными, требовали залезть в деньги, отложенные на «Провидение» и скорый отъезд. В итоге даже Адаму пришлось отступиться.

А потому ничего не оставалось, кроме как терпеть тесноту, чужое присутствие и брезгливые взгляды столько, сколько придётся.

Им никуда было не сбежать, пока они в Сан-Франциско. Они ютились в дешёвых грязных комнатах за хлипкой перегородкой и всё напряжённо прислушивались, крепко ли уснули соседи. Они прятались в тёмных парках и подворотнях, где всегда приходилось быть готовыми или к разбирательствам с полицией, или к тому, что опять завяжется пусть короткая, но совсем им не нужная драка. Даже в лодке на воде им не досталось никакой свободы: и самой глубокой ночью в забитой под завязку гавани не было укромного уголка, куда не заглянул бы какой-нибудь несносный катер, шаря вокруг своим несносным прожектором, — и так каждые несколько минут.

Они наконец-то были вместе — всегда плечо к плечу, всегда рука об руку. Но без возможности насытиться по-настоящему, и каждое мгновение интимности, что им перепадало, — то было украденное мгновение, унизительно выдранное из лап душного, враждебного города, — только распаляло желание, нисколько не удовлетворяя.

Хэмфри помнит расширенные зрачки и хриплый от вожделения, но полный отчаянной досады шёпот «как же я хочу наконец поцеловать всего тебя» — только в тот момент они сидели, придвинувшись друг к другу вплотную, на грязном матрасе, на который даже в одежде лечь было брезгливо. Ещё Хэмфри помнит горячие твёрдые пальцы, зажимающие ему рот, чтобы спрятать рвущийся из горла счастливый вскрик, ладонь, державшую его за подбородок крепко, бескомпромиссно, но бережно. Он помнит парк ночью и Адама перед собой на коленях, его бесстыдный язык и чувственные губы, широко растянутые, чтобы вобрать его член в рот. Каждая секунда была на счету, и это сладко будоражило — будоражит и сейчас — но как же хотелось большего после.

Хэмфри недовольно возится под одеялом от всех этих воспоминаний. На животе становится лежать неудобно, и он поворачивается на бок, к двери, всё ещё надеясь, что там появится Адам. Его там нет, но то, что Хэмфри там обнаруживает, заставляет его приподняться на локтях от удивления. Сквозь дверной проём в комнате напротив он отлично видит письменный стол, на котором стоит добротная печатная машинка. Как? Здесь? Но откуда..?

Он опускает босую ногу с поджатыми пальцами, ожидая, что придётся помёрзнуть на холодном полу, но пятка опускается на нагретое на солнце дерево, по которому приятно ступать. Хэмфри вылезает из постели и босиком проходит в другую комнату. Напротив, у окна, он действительно видит стол с печатной машинкой.

Хэмфри не может не восхититься. Совершенно новая, блестящая на солнце чёрной лакировкой, с названием модели, выведенным позолотой — как давно у него не было такой красоты! Те проржавевшие развалюхи, что ему приходилось брать в аренду в последние месяцы, не шли с ней ни в какое сравнение. Пальцы сами тянутся к буквенному ряду, Хэмфри не удерживается и всё же нажимает на клавишу — она отзывается под пальцем приятным щелчком отлаженного, хорошо смазанного механизма.

Господи, это же сколько Адам за неё выложил? И ни слова даже не сказал! Хэмфри и смущён его расточительством, и почти до слёз тронут. Он не может перестать улыбаться.

Хэмфри заставляет себя оторваться от восхитительной печатной машинки и, оглядевшись, замечает заправленную лампу, толстую стопку листов с предусмотрительно положенным на них пресс-папье, остро наточенные карандаши и свои собственные записные книжки, аккуратно сложенные в стороне. Пальцами ног он нащупывает грубый, но приятный коже ковёр, расстеленный под столом.

Порыв летнего солёного ветра шелестит простыми полотняными занавесками, заставляет оконную раму заскрипеть. Хэмфри поднимает голову и видит высокую щербатую башню маяка, резко выделяющуюся на фоне ясного неба и уходящего далеко за горизонт моря. Ветер ненадолго стихает, но поднимается вновь, раскидывает занавески, а водная гладь вспенивается мелкими белыми барашками.

Хэмфри, так и не одевшись, пододвигает к себе стул, откидывается на подушку, приложенную к спинке, и барабанит пальцами по добротной тяжёлой столешнице. Он знает, что работаться здесь ему точно будет очень хорошо. Даже сиденье выбрано пошире — как раз такое, чтобы удобно было забираться на него с ногами!

И когда Адам только успел? Хэмфри даже представить не может, что сделать в благодарность! Он и вообразить не смел, что когда-нибудь будет работать за столом, сделанным специально для него любящими, заботливыми руками! Что в съёмной конуре на Маркет-стрит, где столом ему служила прикроватная тумба, что у себя дома, где у него был целый кабинет, это именно Хэмфри приходилось приспосабливать себя под рабочее место, а вовсе не наоборот.

К тому же, такого потрясающего вида из окна у него ещё никогда в жизни не было.

Краем глаза он замечает совсем рядом, в паре футов от себя, второй стол, приставленный плотно к стене, — с чертёжным планшетом, ящиком для сигар и свёрнутыми в рулон картами. Окна нет, но над столом подвешена полка, и Хэмфри без труда узнаёт все книги на ней — он сам выбирал для Адама каждую до единой, не считая разве что учебников по судовождению.

Рядом с его любимым Мильтоном — как Хэмфри мог удержаться, чтобы не купить ещё одну копию? — он узнаёт Бронте, Уитмена и Бодлера. И, конечно же, “Рубайят”. Жаль, что ещё больше было бы попросту не увезти, но для совместной библиотеки это уже отличное начало.

Хэмфри отходит на шаг. Для себя Адам что-то совсем не постарался: стул поставил голый и неказистый, столешницу взял поуже и погрубей, а сам стол задвинул в угол. Хэмфри недовольно вздыхает и берётся за торец стола, хочет подвинуть его к окну поближе. Он возится пару минут, но нельзя сказать, что результат трудов его устраивает. Тогда Хэмфри сгребает часть подушек и перекладывает их на второй стул. Хотя бы так.

Пора умываться, но напоследок он оглядывает ещё раз их кабинет. У комнаты поразительно уютный, обжитый вид — хотя Адам, пусть и с его неуёмной энергией, точно имел в распоряжении не более нескольких часов! Конечно, ещё придётся вправить обветшалые оконные рамы и дверные косяки, заменить пару половиц и обновить побелку на стенах и потолке — но с этим они вдвоём точно быстро справятся.

Он отходит к двери, откуда на него смотрит кровать с откинутым одеялом. Хэмфри неловко за беспорядок. Лучше застелить, прежде чем идти умываться. Возясь с подушками и покрывалами, Хэмфри вдруг вспоминает, как Адам сетовал, что в доме не найдётся приличной постели.

Только сейчас Хэмфри приглядывается и соображает, что обычной деревянной кроватью то, на чём он сладко проспал до позднего утра, быть никак не может. Он отодвигает матрас и не может сдержать ещё одной улыбки: грубый дощатый настил под ним покоится на сколоченных вместе ящиках. Что же, зато теперь понятно, почему Адам настаивал непременно взять те, что попрочнее.

Умывшись и приведя себя в порядок, Хэмфри спускается — он уже давно чувствует запах кофе из кухни.

Он узнаёт печку и кресло, на котором задремал вчера, видит в стороне стол, накрытый грубой скатертью, и вазу с бисквитами. Хэмфри бездумно отправляет один себе в рот, хотя знает, что стоило бы как следует позавтракать. На печке он замечает кофейник, оставленный подогреваться, и достаёт из посудного шкафа фарфоровую чашку, наливает в неё свежий кофе. Надо бы вынести его Адаму на улицу — стук как раз прекратился, он наверняка закончил работу и от кофе не откажется.

Хэмфри выходит с дымящейся чашкой на порог.

Он щурится от солнца, но без труда ориентируется: небольшой дровяник обнаруживается чуть в стороне. Там же Хэмфри видит свежую колоду дров, приставленный к стене топор и — почему-то — висящие рядом на крючке штаны и рубашку. Однако долго ему недоумевать не приходится: очень скоро Адам показывается из-за угла. Он вытирает голову хлопчатым полотенцем.

Хэмфри таращится на него во все глаза. Кроме высоких моряцких сапог и этого самого хлопчатого полотенца, на нём нет больше ничего. Он стоит перед Хэмфри совершенно голым.

Кажется, Хэмфри бы выронил чашку, но Адам вовремя забирает её у него из рук.

— Спасибо, — говорит он Хэмфри, по-озорному ухмыляясь. Явно наслаждаясь тем, какой эффект производит, запрокидывает голову и пьёт кофе крупными глотками, откинув полотенце в сторону.

Адам стоит, широко расправив плечи, запрокинув голову назад. Его белая шея с дёргающимся кадыком доверчиво открыта, подставлена взгляду Хэмфри. Вся его поза предлагает — нет, просит — чтобы Хэмфри на него смотрел. И разве Хэмфри мог бы ему отказать?

Он смотрит на капли воды, стекающие с влажных взъерошенных светлых волос вниз по шее к ключицам, к груди, к стройному животу. Смотрит на его мерно вздымающуюся грудь, на широкие плечи, на мощные бицепсы и на аккуратную родинку на локте. На белые бёдра, на сухие, как у породистой лошади, колени, на светлые волосы на животе и на лобке. И на его восхитительный член, покоящийся между ног, Хэмфри — ни в чём себе не отказывая — тоже смотрит.

Наконец-то больше не нужно прятаться от посторонних и от самого себя, не нужно придумывать отговорки и оправдания. Во рту пересохло, и Хэмфри сглатывает. Он знает, что это означает, но теперь он приходит не в ужас, а в восторг, наслаждаясь предвкушением. Его желание взаимно — он не сомневается, что Адам сейчас больше всего на свете не хочет ничего, кроме как быть единственным, исключительным объектом его вожделения.

Адам допивает, отставляет чашку на колоду дров и поворачивается к Хэмфри. И Хэмфри, не прячась, смотрит ему в лицо. Он только успевает заметить, как ярко сверкает взгляд напротив. Мгновение спустя они уже прижаты друг к другу вплотную, яростно и по-звериному целуясь.

Ни у кого из них нет желания сбавить свой пыл, больше нет необходимости осторожничать. Рука зарывается Хэмфри в волосы и оттягивает голову назад, на шею обрушиваются влажные и беспощадные поцелуи. Он улыбается — ему хорошо, ему щекотно и ему нравятся утробные звуки жадного счастливого рычания, которые издаёт сейчас Адам на ухо.

Другая ладонь мечется по его телу. Адам тянет Хэмфри к себе покрепче, хочет забрать побольше и хватает его, нигде не останавливаясь надолго, везде и сразу — рука обвивает его за плечи, падает на бедро, скользит по пояснице и забирается под рубашку.

Зато Хэмфри точно знает, что ему нужно, и бесцеремонно кладёт ему руки на задницу. Упиваясь своей свирепой, ничем не прикрытой похотью, он мнёт нежную кожу, позволяет себе лёгкий шлепок — на что Адам довольно хихикает, с готовностью ему подставляясь. Приободрённый восторженной реакцией, Хэмфри сжимает ещё больше и заводит палец другой руки между ягодиц.

Среди редких волос он нащупывает вход, слегка надавливает и поглаживает. Хэмфри не двигается дальше, пока что лишь обещает большее, как бы Адам ни вертелся, пытаясь подставиться под руку. Его голый горячий член влажно трётся о низ живота Хэмфри, задевая сквозь ткань штанов его собственный, раз за разом посылая короткий электрический импульс удовольствия по всей длине. Нет, долго так Хэмфри точно не протянет.

Он отстраняется, чтобы шагнуть к скамье, найти опору — что бы они ни стали делать дальше, опора им точно понадобится. Но он тут же оказывается притянутым обратно.

— У нас теперь есть кровать, — пусть его дыхание частое и хриплое, но говорит он с привычной своей требовательностью. — Мы пойдём туда, и всё наконец-то будет как следует.

И прежде чем Хэмфри успевает ответить, его ступни отрываются от земли. Адам подхватывает его на руки.

На секунду Хэмфри взмывает вверх, прямо в солнечное голубое небо, и успевает заглянуть поверх крыши низкого дровяника: склон уходит вниз, к хвойному лесу, а за ним светлеет песчаная коса. И он тут же спускается от неба прочь, чтобы оказаться лицом к лицу с Адамом, — теперь перед ним лишь лукавые, восторженные тёмно-голубые глаза. Адам перехватывает его поудобней, а Хэмфри обвивает шею руками и скрещивает ноги за спиной.

Сильные ладони держат его за бёдра, сжимают чувствительную от прилившей из-за возбуждения крови кожу, и Хэмфри невольно охает. Адам лишь довольно ухмыляется, подтягивает его к себе поближе одним ловким властным движением и глубоко целует, уверенно шагая вперёд.

Хэмфри никогда не перестанет восторгаться, с какой лёгкостью Адам его несёт. Пусть он дышит Хэмфри прямо в рот часто и прерывисто, но дело тут точно совсем не в том, что ему трудно нести свою ношу. Двор и крыльцо проносятся мимо, и Хэмфри едва замечает, как Адам переносит его за порог, запросто стряхивает с себя сапоги и поднимается в спальню.

Хэмфри с готовностью падает на нагретую солнцем постель, и Адам наваливается на него всем своим весом, загребая в объятья, затягивая в ещё один глубокий довольный поцелуй, вжимая в матрас своим горячим жёстким телом.

— На тебе слишком много одежды, — хрипит он Хэмфри на ухо и без труда стаскивает с него штаны.

Ему больше не тесно, и Хэмфри вздыхает с огромным облегчением, подбрасывая кверху бёдра, подаваясь Адаму навстречу — а тот ведёт влажными губами по внутренней стороне бедра, задирая ему рубашку. Хэмфри переводит взгляд от него к своему животу, на свой потемневший от прилившей крови твёрдый член, на живот, на широкие белые полосы шрамов, его пересекающие. Хэмфри не может не думать, что всё его тело исполосовано этими белыми бугристыми шрамами.

Не может не думать, откуда они у него взялись.

Адам, который потянулся уже к пуговицам, тут же замирает и обеспокоенно смотрит на него.

— У меня там эти шрамы, — говорит Хэмфри и чувствует себя невозможно глупо. В конце концов, именно Адам его раны зашивал.

— Ну так и что теперь с того?.. — отвечает он, осторожно проводя пальцем по белой полосе. — Они у тебя, потому что ты выбрал драться за меня. Защищал меня.

Это совсем не то, что Адам говорил ему раньше. И пусть Хэмфри знает, почему тогда Адам сказал и сделал именно то, что сказал и сделал. Знает, что именно то, что он говорит Хэмфри сейчас, — правда и всегда было ей. Однако, кажется, недоумение всё же мелькает у него на лице.

Потому что Адам смотрит на него невыносимо виновато.

— Я… Хэмфри… В тот день… — бормочет он, готовясь просить прощения за то, что Хэмфри уже простил, и делает движение, чтобы отстраниться.

Но Хэмфри ловит его за руку.

— Я понимаю, — шепчет он. — Я всё понимаю. Всё хорошо…

Он притягивает Адама к себе обратно. Вместо того чтобы сказать больше, Хэмфри нежно целует его грубые пальцы, гладит их, когда Адам вздрагивает.

— Пожалуйста, — Хэмфри кладёт его пальцы на пуговицы рубашки и берётся расстёгивать, приглашая Адама последовать за собой. Хэмфри готов.

И Адам принимает приглашение. Он опускается обратно, всё ещё глядя на Хэмфри с виноватой опаской, но охотно отвечает ему, когда Хэмфри прижимает свои губы к его.

— Я люблю тебя, — шепчет ему Адам, целуя его шею, ключицы, его голые плечи, а Хэмфри торопится высвободиться из рубашки. Он не потерпит больше ни одного куска ткани, разделяющего их тела.

— Дай мне посмотреть на тебя наконец как следует, — говорит Адам, приподнимаясь над ним.

И Хэмфри охотно открывается его взгляду — восхищённому, полному пронзительной благодарности. Адам проводит чуть дрожащей ладонью от груди к животу вниз с благоговейным трепетом.

— Хэмфри… — хрипло шепчет он, задыхаясь от волнения. — Как же я… Как же я по тебе соскучился!

И целует его губы, плечи, живот, бёдра. Он наконец-то целует всего Хэмфри.

А Хэмфри тает под ним, как воск, щурясь от солнечного света, пробивающегося через открытое окно, и купается в нежности, пока любимый держит его, ласкает его, переворачивает его к себе спиной и готовит пальцами и языком. А Хэмфри принимает Адама без труда, и Хэмфри совершенно беззастенчиво хорошо. Он млеет под тяжестью сильного тела, накрывшего его целиком. Адам с ним, над ним, внутри него — зарывается в его волосы, горячо дышит у него над ухом, взволнованно бормоча что-то на родном языке, двигается в нём глубокими, пусть и немного медленными на вкус Хэмфри толчками — и Хэмфри с удовольствием выгибает спину и вплавляется в его тело больше.

Иногда Адам касается сильной ласковой ладонью щеки Хэмфри, мягко поворачивая его лицо к себе, сбивчиво целует. И всякий раз, когда Хэмфри, заглянув через плечо, встречается с Адамом взглядом, он ловит на себе знакомое, родное зачарованное и влюблённое выражение.

Адам уже смотрел на него с такой голой, ничем не прикрытой любовью раньше — так часто, что Хэмфри хорошо знает этот взгляд. И всё равно вспыхивает от нового, ни разу ещё доселе не испытанного счастья.

Потому что он впервые по-настоящему свободен от извечного, необратимо разъедавшего всякую радость изнутри сомнения. Он наконец-то действительно верит, что любим. Душой и телом Хэмфри знал это уже очень давно, и наконец-то разум к ним присоединился. И теперь всё его существо — душа, тело и разум — ликуют и поют в унисон, и Хэмфри переполняет счастье. И он отдаётся своей радости окончательно.

Он бесстыдно стонет, не стесняясь ни себя, ни своего охочего тела, и насаживается больше, чтобы вобрать в себя каждый восхитительный дюйм. Хэмфри ёрзает, двигает бёдрами, переворачивается на бок и находит тот самый сладостный угол, подстёгивающий его блаженство ещё больше, и двигается сам, откидываясь на Адама, входя в свой рваный дробный ритм.

— Хэмфри, подожди, — вдруг доносится у него над ухом. Сильные руки ложатся ему на бёдра, останавливая его. — Это слишком… Я не продержусь…

Хэмфри послушно останавливается. Ему требуется ещё несколько секунд, чтобы вернуть себе способность хоть сколько-то ясно мыслить. Только тогда он понимает, в чём дело, поворачивается к Адаму и коротко его целует, чтобы показать, что не в обиде. Но тот всё ещё смотрит почти что уязвлённо и объясняет, тяжело дыша:

— Слишком много времени прошло…

Хэмфри согласно кивает, оставляя ему на щеке ещё один короткий поцелуй. Наверно, он мог бы взяться его утешать. Но, поглаживая Адама по взмокшей от пота пояснице, Хэмфри говорит совсем другое:

— Тогда мы можем поменяться.

Ему и самому удивительно, как легко сейчас приходят эти слова. На “Призраке” он всегда ждал желания Адама. И пусть Хэмфри догадывался, что он сам вполне мог бы попросить о подобном, и всё же он не смел проверять на практике, какой именно будет реакция. Но сейчас это даётся Хэмфри настолько легко, что смелости совершенно не требуется.

И Адаму это нравится.

— И ты думаешь, что продержишься дольше? — поддразнивает он, но сам уже располагается перед Хэмфри, приглашающе откинувшись на подушки, купая своё роскошное тело в золотистом свете из распахнутого окна.

— Это мы посмотрим, — отвечает Хэмфри ему в тон и пододвигается ближе.

— Как же ты меня хочешь?

— Вот так, — Хэмфри устраивается у него между ног и одним движением заводит его колени кверху, открывая взгляду его великолепный зад. — Хочу видеть всё.

Он осторожно проводит смазанным пальцем маслом между ягодиц, но Адам недовольно качает головой. Вместо этого он тянется, берёт член Хэмфри в руку и нетерпеливым жестом подводит к себе.

Хэмфри тоже совсем не терпится, но он не может не возразить:

— Но…

— Не надо со мной канителиться. Я справлюсь, — отчеканивает Адам не терпящим никаких возражений тоном. — Только… — Он хмурит брови, подыскивая слово. — Хэмфри, только будь…

— Осторожней? Нежнее?

— Да. Пожалуй, что-то в этом роде. Нежнее, — говорит Адам, удивлённо улыбнувшись своей собственной просьбе, и делает глубокий вдох, расслабляясь под Хэмфри.

— Хорошо, — наклоняется к нему Хэмфри, целует его и шепчет прямо в открытые губы: — Я обещаю.

Он берёт ещё масла, приставляет себя и надавливает — совсем чуть-чуть, почти не применяя силы. Мышцы понемногу уступают ему, позволяют ощутить, как горячо, насколько беззащитно мягко внутри — пока что лишь немного, лишь самым кончиком. Но и этого уже достаточно, чтобы как следует поддразнить Хэмфри. Однако он держит слово. Он двигается дальше не раньше, чем убеждается, что Адам в порядке.

Он, к счастью, действительно в порядке. Лежит, расслабленно поглаживая свой член — Хэмфри сам знает, что так легче справиться и сосредоточиться на приятных ощущениях. Широкая белая грудь мерно вздымается от глубокого, частого, но ровного дыхания, а из-под прикрытых век в глазах мягко поблескивает нетерпение. Он хочет больше, и Хэмфри даёт ему больше.

Но Хэмфри ни на секунду не забывает про осторожность. Он всегда готов остановиться, не дожидаясь того, что терпимый дискомфорт перейдёт в настоящую боль и Адам рефлекторно сожмётся. Иногда Адам и сам даёт знак, но куда чаще он пытается побороть своё неподготовленное тело одной лишь силой воли, а Хэмфри терпеливо, ласково его отговаривает — наклоняется к нему, гладит его влажные от выступивших капель пота виски, целует, шепчет, что торопиться некуда.

У Хэмфри получается, и его возлюбленный всякий раз расслабляется, послушно подставляется под ласку и впускает его в себя дальше. А сам Хэмфри сперва украдкой, но потом совсем не скрывая своего восторга, опускает глаза вниз и зачарованно смотрит на то, на чём доселе ещё никогда не смел задержать взгляд: на то, как его член медленно погружается в белое, тугое, но податливое тело, растягивая собой чувствительный вход.

Хэмфри надавливает ещё, до упора — и тут же чуть подаётся назад, чтобы не раздражать чёрными жёсткими волосами на пахе нежную задницу. Но Адам недовольно закидывает ногу ему за спину и с резким глубоким вздохом подтягивает Хэмфри вперёд, вбирая его в себя полностью.

Рука ложится ему на затылок, и Адам оказывается с ним лицом к лицу, затягивая его в глубокий жадный поцелуй. Хэмфри с ничуть не меньшей жадностью открывает рот навстречу его языку — он хочет соединиться ещё сильнее, проникнуть ещё глубже и не расставаться никогда. Пальцы зарываются Хэмфри в волосы, их плотно прижатые друг к другу грудные клетки сталкиваются на каждом рваном вздохе, а горячая плоть с готовностью принимает его глубоко в себя.

Он чуть водит бёдрами и тут же чувствует, как Адам рефлекторно сжимается вокруг Хэмфри, его горло вибрирует от коротких, тихих стонов. Хэмфри чуть покачивается, двигаясь этим стонам навстречу, и Адам довольно запрокидывает голову назад, отрываясь от его рта.

— Ещё, — шумно выдыхает он. Когда Хэмфри выполняет его просьбу, он, тяжело дыша, с вызовом повторяет: — Ещё. Дай мне всё… Всё, на что ты способен.

Согласно кивнув, Хэмфри приподнимается, располагает Адама под собой поудобней и, осторожно поцеловав согнутое колено, даёт ему то, о чём он просит.

Подобрав ритм, на который Адам отзывается наиболее восторженно, Хэмфри двигается размашисто и смело, но не позволяет себе сосредоточиться на своём наслаждении. Его собственное наслаждение сейчас не имеет особого значения — для Хэмфри куда важней довести Адама до исступления. И не без тайного самодовольства Хэмфри видит, что он по-прежнему неплохо это умеет.

И что за вид! Адам мечется под ним, постанывая сквозь сжатые зубы, его бёдра вздрагивают у Хэмфри под пальцами всякий раз, когда он входит до упора, задевая по тому самому сладкому месту внутри. Он больше не держится за Хэмфри, разметав руки по постели, сжимая простынь в кулаках. Он отворачивается, пряча лицо в подушку, но Хэмфри ему этого не позволит. Он отбрасывает подушку подальше прочь.

— Нет, любимый, нет, — говорит он, мягким прикосновением за подбородок разворачивая его лицо обратно к себе. — Я сказал, что хочу видеть всё.

Адам растерянно моргает, смотрит на Хэмфри опьяневшим разнузданным взглядом широких, почти полностью поглотивших голубую радужку, зрачков, и послушно открывается. Он стремительно перестаёт владеть собой, и Хэмфри не намерен упускать ни единой секунды этого зрелища.

Он стискивает Хэмфри всё сильнее до восхитительной тесноты, будто пытаясь вытянуть из него оргазм, но Хэмфри ему не поддаётся. Хэмфри совершенно определённо намерен продержаться до конца — тем более, что держаться вряд ли придётся ещё долго.

Сдавшись ему полностью, Адам стонет во весь голос, широко открыв чувственный рот, хрипло и просяще. Опустившись к нему, Хэмфри слизывает пот с его дрожащей сильной шеи, шепчет ему на ухо, едва разбирая сам себя, что-то любовное, восторженное и нелепое о том, насколько Адам сейчас ошеломителен.

И Адам отвечает. Отвечает крупной дрожью по всему телу, закатившимися кверху глазами, громкими стонами, перемешанными с воззваниями к богу, признаниями в любви, богохульными ругательствами и возгласами на своём родном языке. Он хочет притянуть к себе Хэмфри, забрасывает руки ему за спину, но удерживать его в объятиях больше не способен, и Хэмфри без труда высвобождается из его рук и ещё раз оглядывает его целиком. Любуется плодами своих стараний.

Он ведёт рукой по потемневшей щеке, обводя пальцами влажные блестящие губы, опускается к раскрасневшейся груди и, не удержавшись, поглаживает твёрдые соски, пока ему в ладонь отбарабанивает радостно колотящееся сердце, и ведёт руку вниз, любуясь возбуждённым до предела красивым членом, оставляющем на животе влажный след.

Хэмфри поглаживает нежные бёдра, разводит их в стороны, ещё больше раскрывая перед собой трогательно порозовевшую, скользкую от масла белую задницу, охотно растягивающуюся под его пульсирующий в предвкушении скорой разрядки член.

Хэмфри не без труда заставляет себя поднять взгляд и отвести руки, но иначе держаться невыносимо. Адам извивается под ним, беспокойно тянется, но Хэмфри без труда понимает, что ему нужно, и берёт в свою ладонь его мокрый от смазки, оставленный без внимания член, ласкает его парой быстрых движений. Этого хватает.

Адам вскрикивает во весь свой мощный голос, подбрасывает кверху ноги, поджимая пятки, и всё его разгорячённое тело выгибается дугой. Но Хэмфри не останавливается. Гладит его, пока липкое семя стекает по ладони. Двигается в нём, пока Адам насаживается на него, сжимая Хэмфри ещё и ещё, затягивая его за собой. И Хэмфри наконец-то отпускает себя, больше не сопротивляясь, проваливается в яркую вспышку наслаждения, и обессиленно падает на широкую грудь к любимому.

Когда Хэмфри приходит в себя, первым, что он чувствует, оказывается легчайшее прикосновение кончиков пальцев к голове — Адам едва ощутимо перебирает ему волосы, стараясь не тревожить. Хэмфри открывает глаза. Перед ним — знакомый локоть с аккуратной точкой родинки, на жилистом предплечье — паутина старых шрамов. Хэмфри задерживает внимание на едва заметных белесых вьющихся полосах на трицепсе. Растяжки. Конечно же, как и у всех, кто мальчишкой быстро рос, у Адама остались растяжки. Почему-то Хэмфри этот обыкновенный, в общем-то, факт, трогает в самое сердце. Хэмфри глупо улыбается и оставляет на локте короткий поцелуй.

Повозившись, он разворачивается в ту сторону, где стоит умывальник, и приподнимается. Но Адам протестующе тянет его назад, неразборчиво что-то бормоча.

— Я только за водой и полотенцем, — объясняет Хэмфри, мягко, но настойчиво выпутываясь из его объятий. — Нужно обтереть тебя.

---

Адам чувствует прикосновение влажной ткани, приятно холодящей горячую кожу. Он знает, что Хэмфри вытирает ему живот, но пока не находит в себе сил приподняться и взглянуть в его сторону. Разнеженное тело едва может шевелиться, и Адаму кажется, будто он не растянулся на хлопковых простынях, а парит в небесном эфире. Оргазм в нём всё ещё не отгудел до конца, и шум в ушах потихоньку стихает, уступая место далёкому прибою, шелесту занавесок и скрипу старого окна.

Он слышит, что Хэмфри берёт ещё одну тряпку и устраивается у края кровати. Хэмфри легко проводит тряпкой по бедру вниз, и Адам согласно отводит ногу в сторону. А ведь и правда Хэмфри отлично продержался, тут ничего не попишешь.

Остатки чувства приличия хотят заставить взять тряпку и сделать всё самому, но Адам остаётся лежать, по-прежнему придавленный блаженством. Ему совершенно не хочется шевелиться, ему нравится, как Хэмфри к нему прикасается, да и в конце-то концов, стыдиться уже давно слишком поздно. Чего Хэмфри там не видел?

Адам чуть поднимает голову — Хэмфри устроился у него между ног, вытирает его предельно осторожно, едва дотрагиваясь, хотя Адаму совсем не больно. Ему вообще нисколько не было больно, так что через час-другой он точно станет как новенький. Впрочем, он совсем не против того, что Хэмфри осторожничает — у него сейчас вся промежность чертовски чувствительна, и похоже, он пока что не может закрыться как следует. Именно туда сейчас и смотрит Хэмфри.

Он коротко встречается с Адамом взглядом и, нисколько не смутившись, опускает глаза обратно и уверенно продолжает своё дело с прежней непреклонной заботой. Адаму остаётся только наблюдать за ним из-под прикрытых век.

Хэмфри склонился над ним тёмным силуэтом, заслоняющим собой солнце. Адам видит только его вьющиеся волосы, высвеченные пылающей короной, и любовно поблескивающие глаза. Адаму, глядящему на него снизу вверх, Хэмфри сейчас кажется едва ли не ещё одним небесным телом — неизменным, извечно парящим прямо над ним, не дающим ни единого шанса скрыться от горящего всепроникающего взгляда.

Совершенно точно Хэмфри подмечает и то, что Адам не привык демонстрировать другим. Знает Адама в числе прочего и таким, каким он себя показывать не хотел бы. Но даже так Хэмфри совсем не выглядит триумфатором, хотя у него есть на то все причины.

Он сдвинул Адаму колени, обвил их руками и подпёр ими свою худую выбритую щёку. Солнце спряталось за облаком, и Адам может рассмотреть в подробностях его пушистые ресницы, его сложенные в упоённую улыбку губы и длинные ладони, рассеянно водящие ему по коже бедра вверх-вниз. И Хэмфри перед ним по-прежнему благоговеет.

Хэмфри знает и лучшие его стороны, и худшие. Знает то, что он предпочёл бы оставить в тайне — и даже то, чего он, скорее всего, не знает о себе сам. Наверно, это могло бы его встревожить, но вместо этого Адам чувствует новую странную свободу в том, чтобы пустить Хэмфри всюду.

Его душа, тело, сердце уже давно принадлежат Хэмфри, так почему не поступиться всем остальным? Он не хочет ничего утаивать от Хэмфри. Пусть забирает себе и гордость, и чувство достоинства, и все те части, о которых Адам даже не подозревает.

— Ты в порядке? — спрашивает Хэмфри, оставляя несколько поцелуев ему на согнутых коленях.

— Я… — ищет слова Адам, но не находит ничего, кроме: — Я люблю тебя…

Он чувствует себя невозможно глупо, но не может подобрать ни одного правильного слова, для того, что сейчас переполняет его до краёв. Вместо этого он притягивает Хэмфри к себе и ластится к нему преданным псом.

— Хэмфри, ты невероятный… Ты… — пытается он ещё раз, и опять ничего не получается.

Хэмфри, похоже, его ответом доволен куда больше.

— Я? Нет, это всё ты… — счастливо улыбается он, убирает Адаму прядь за ухо и затягивает его в ещё один поцелуй. — Как устоять перед тобой? Как перестать тебя целовать? Твои глаза, твои глаза, кожа, ты… Адам, да ты же создан, чтобы тебя целовали… Создан для любви…

Хэмфри, конечно, одуряюще очарователен, пока мелет эту околесицу, но это уже чересчур. Адам кладёт ему пальцы на губы, не давая сказать ещё больше глупостей.

— Ты же понимаешь, что мне сейчас стоило бы как следует тебе в лицо расхохотаться?

Хэмфри нисколько не смущается: — Но ты же этого не делаешь!

— Только не вздумай засчитывать это как аргумент в свою пользу.

— А могу я тогда засчитать как аргумент печатную машинку? — тут же находится Хэмфри. И добавляет, трогательно сверкнув глазами: — И… спасибо тебе. И за стол тоже… И за всё.

Он чувствует, как щекам стремительно становится горячо. Конечно, пока он возился с покупкой модели поприличней и собирал кабинет с утра, он очень хотел увидеть Хэмфри именно таким — благодарным и счастливым. И всё равно он по-дурацки мнётся, пока Хэмфри его обнимает и расцеловывает.

— Я… Я надеюсь, я всё устроил как надо? — зачем-то объясняется он. — Мне кое-где пришлось положиться на воображение. Я ведь ещё ни разу не видел тебя за писательством…

— Совсем скоро точно увидишь!

— Там, конечно, ещё полно работы, — вздыхает он, думая про покосившееся окно, обшарпанный пол и облупившуюся побелку. — Я ещё не успел…

— Не беспокойся! Позавтракаем, и я сразу приберу…

— Нет-нет, не сегодня! — перебивает он и, сам не замечая, садится от волнения на постели. — Не сейчас! Хэмфри, мне ещё столько всего нужно тебе показать! Родник, и песчаную косу, и маяк… Нам обязательно нужно выбраться отсюда, ты же здесь ещё совсем ничего не видел!

— Я только сделаю что-нибудь поесть, — Хэмфри свешивает ноги, чтобы встать.

— Но, если вернуться к началу дискуссии, — со смехом говорит Адам, обнимая Хэмфри за плечи, — то печатную машинку я аргументом тоже не признаю.

Хэмфри целует его и, смеясь в ответ, шепчет ему прямо в губы, что он совершенно невыносим.

---

Адам закрывает за ними дверь. Снаружи свежий норд-вест весёлыми порывами гонит волны по траве, а океан ударяется в скалистый берег, поднимая вверх пену и брызги. Хэмфри, вертя головой по сторонам, идёт по тропинке, неудачно подставляется, и новый порыв влетает ему прямо в спину, закидывая волосы на лицо. Хэмфри пытается убрать их, но норд-вест по-озорному закидывает их обратно, как бы поддразнивая Хэмфри. Его широкая белая рубашка и широкие штаны полощутся на ветру, как неубранный парус. И пусть это смотрится немного нелепо, но ткань охотно обтягивает его любимое, красивое тело, так что Адам совершенно не против. Он невольно думает, что был бы не против как-нибудь попозже попробовать всё-таки продержаться как следует.

Хэмфри идёт дальше, но Адам невольно останавливается и, завороженный, оглядывается по сторонам. Он смотрит на руины маяка, стоящие на краю мыса, и вдыхает полной грудью. До чего же сегодня выдался погожий день — на северо-западе Тихого океана такое случается не так уж это часто. Но почему-то ему всегда именно такой день и представлялся, когда он мечтал, что приведёт сюда Хэмфри. Хэмфри, правда, в этой фантазии стоял смирно, с солнцем, сверкающим в волосах, а не чертыхался сквозь зубы, пытаясь убрать их с лица. Но так даже лучше.

Сколько раз Адам мечтал об этом? Сколько раз он ненавидел себя за эту дурацкую мечту, считал себя слюнявым дураком лишь за то, что ему такое в голову взбрело? И сколько раз он тосковал в одиночестве, посчитав, что мечте этой не сбыться никогда?

И всё же она сбылась.

Пусть было сложнее, дольше и куда как больнее, чем он мог себе вообразить. Но мечта всё равно сбылась.

У него перехватывает дыхание от не то радостного, не то печального, щемящего и огромного, как лазурное небо над головой, чувства.

Конечно, у них с Хэмфри будет ещё полно трудностей. На берегу нельзя сказать, что им рады — тут прав был брат. Починка “Провидения” займёт не один год. Да и их новое ослепительное счастье вряд ли будет ярко блистать вечно.

Но оно точно будет гореть, просто по-другому. Пусть этот мир никогда ни к нему, ни к Хэмфри особенно дружелюбно настроен не был, но они неплохо справились. И они справятся ещё и ещё раз, что бы ни встало у них на пути.

А потому любовь никуда не денется, и Хэмфри тоже никуда не денется, даже когда эйфория поблекнет. В конце концов, если любовь уже выстояла сквозь бесчисленные шторма их невесёлых судеб, то и обыденность тоже как-нибудь выдержит. По правде говоря, Адаму даже любопытно узнать, каким станет их новое, совершенно обыкновенное счастье.

— Адам! Иди сюда!

Хэмфри наконец-то распутался и теперь стоит на пригорке и радостно машет ему рукой. Если бы он только знал, как он ошеломительно, обезоруживающе прекрасен! И сейчас, и всегда! Был и будет через много-много лет.

Адам улыбается ему в ответ и шагает навстречу. Жить хорошо.