Эпилог

Два года спустя

Джонсон не сразу замечает, что задумался так крепко, что свернул не к церкви, а к пристаням. Ему нужно в другую сторону, однако длинные ряды мачт и нагромождения голого рангоута, как это всякий раз с ним бывало, почти нестерпимо манят к себе. Так что Джонсон решает сделать крюк и поглазеть подольше. Да и свежий воздух после душной банковской конторы всяко не помешает.

Прямо за крышей очередного дома перед Джонсоном вырастает высоченный стальной корпус военного парохода, и приходится невольно задрать голову. Однако Джонсона не сказать, что сильно интересует эта громадина, и долго он на неё не заглядывается. Зато от красивой, ладной лоцманской шхуны рядом он никак оторваться не может. Увы, ему немного завидно — его «Борей» и вполовину не так изящен будет. Ну да ничего, зато он всяко поновей и пободрей будет английского барка чуть поодаль, пусть там водоизмещение, конечно, впечатляет.

Джонсон вертит головой по сторонам и, куда ни глядит, с удовольствием убеждается, что даже здесь, среди главных городских причалов, «Борей» бы отлично смотрелся, нисколько никому не проигрывая.

Лишь бы только банк одобрил ссуду! Клерк, конечно, пожевал губами, но Джонсон знает, что с его кипой бумажек всё в порядке, что моряк он исправный и что поручительств, которые он успел себе выправить, точно хватить должно. Если всё, дай Бог, со ссудой сложится и долю «Борея» Джонсон выкупит, то в этот сезон он выйдет на своём красавце уже старшим помощником, а через пару рейсов так и вовсе капитаном!

Проценты, увы, с него требуют зубастые, но тут ничего не попишешь. От выручки будут оттяпывать прилично, но, если рейсы пойдут удачно, то года за три Джонсон как-нибудь отделается, в худшем случае лет за пять. Ради мечты потерпеть можно.

Из головы, правда, никак не идёт Луис и его пьяная болтовня. Джонсон на днях повстречал его случайно — океан вроде бы огромный, но моряцкий мир почему-то всё равно очень тесный, — и Луис тут же начал ему выговаривать, что он дурак полнейший, раз к банку в кабалу решил залезть. «Шёл бы ты к Волку Ларсену с Ван-Вейденом, всю сумму бы с лихвой за один рейс получил», — стал поучать его Луис.

Он ещё и горячо возмутился, когда Джонсон спросил, в своём ли Луис уме. На это Луис разразился бурной речью, и Джонсону ничего не оставалось, кроме как дать ему выговориться. Он ещё с «Призрака» знал, что иначе с Луисом никак.

— А чего ты негодуешь тут? Да ты б знал, какие там деньги! — загорячился Луис. — Я два рейса с ними выходил, так как мать наконец навестить приехал — купил ей повозку да целую пару лошадей! Таких, каких во всей округе не сыскать, нам вся деревня обзавидовалась! — хвастался он, а Джонсон впечатлённо покачал головой.

— Нет, не спорю, конечно холодно по ледянущей воде возле Аляски таскаться, но так и я не сахарный! — продолжал Луис. — Ты пойми, тебе там набежит гарантированно с тысячу, да даже больше: они ж совсем скоро на своём собственном судне выйдут, так что судовладельцам больше ничего отстёгивать не придётся. А работа сама тишь да гладь: во-первых, Смерти Ларсена там не водится — говорят, как котиковый промысел подиссяк, он куда-то на юг к Индокитаю передвинулся, за полсвета от нас.

Сделав щедрый глоток, Луис заговорил дальше шёпотом, который, однако, по-прежнему было слышно на весь кабак:

— Во-вторых, Ван-Вейден с Ларсеном теперь душа в душу — совсем не как ты запомнил, когда они так собачились, что аж «Призрак» ко дну пустили. А что они в одной койке спят — ну так пускай спят, мне ж с ними спать не надо, да и тебе тоже. Или думаешь, что не возьмут тебя? Да возьмут за милую душу! Ты ж малый толковый, а что было, то прошло. Волк Ларсен дурак, что ли, такого славного моряка упускать?

Луис не был первым, от кого Джонсон слышал что-то подобное. Промысел сошёл на нет, так что было полно моряков, что спорили, куда податься: убираться на другой берег? Ехать пытать счастья на Аляску — вдруг удастся намыть золотишка? Или ехать на ту же Аляску, но за тем, чтобы возить грузы, составлять карты и прокладывать маршруты? Чем-то вроде этого, только разной степени законности, Хэмп с Волком Ларсеном, как понял Джонсон, нынче и промышляли. Причём не сказать, что сильно скрывались, кем приходятся друг другу.

Почему-то никто не пытался подвести их под суд да хотя бы за это — что уж там про остальные злодеяния говорить. Напротив, полно народу было готово идти к ним наниматься, лишь бы добраться до денег. Были и те, кто, как и Джонсон, считал, что себя уважать всё-таки важнее, но таких, увы, оказалось совсем уж мало.

Джонсон и сам этих двоих повстречал с полгода назад.

Он сидел в портовом трактире за навигационным справочником, потому что готовился сдавать на лицензию штурмана, когда увидел в дверях Волка Ларсена. Странно, но он почему-то выглядел куда моложе, чем Джонсон его запомнил, разве что под глазом на скуле новый тонкий шрам. Ларсен, видать, почувствовал, что на него смотрят, и тут же обернулся.

Джонсон сидел не двигаясь — сердце забилось, а порезанное ухо нестерпимо зачесалось, но он решил не подавать виду. Правда, долго это не продлилось: Волк Ларсен, смерив его взглядом, лишь коротко кивнул, а Джонсон кивнул в ответ. И это было всё. Волк Ларсен пошёл дальше и вдруг весь заулыбался, усаживаясь за стол поодаль. Только тогда Джонсон сообразил, что там сидел Хэмп — Джонсон попросту его не заметил.

А после эти двое, совсем как раньше, позабыли про всё на свете, о чём-то радостно щебеча, а Джонсон в свою очередь решил забыть про них и вернуться к справочнику. После, как он встал взять себе ещё пива, он заметил у дверей пару моряков, которые приветственно махали Ларсену с Хэмпом, будто они и в самом деле приличное начальство. И ещё видал краем глаза, как к их столу подходили какие-то солидного вида господа и, кажется, очень хотели с ними поработать.

Так что не врал Луис: правда, видать, возле неплохих денег сидят. Всё ещё не повод идти к ним наниматься.

Джонсон, правда, хоть любопытным себя никогда не считал, но не мог не удивляться, как это они вдруг зажили душа в душу. Как это Ларсен простил Хэмпу заговор?

Джонсон слышал обрывки россказней, одна сплетня безумней другой, и все противоречили друг другу. Одно было ясно: после того, как Ларсен изгнал его с “Призрака”, там разразился сущий ад. Так что Джонсон ещё вовремя оттуда убрался.

Луис, как он его про это спросил, тут же засиял, предвкушая удовольствие рассказать славную сплетню, и завопил нараспев во всё горло:

— Ой, старина, да знал бы ты! Я всё видел, там было такое…!

Но тут уж Джонсон его прервал, потому что уже давно Ларсеном и Хэмпом был сыт по горло. Случилась у них гадючья свадьба — и хорошо. Этого ему знать достаточно.

В конце концов, главное, что раз они друг с другом разобрались, то кошмар на “Призраке” больше не повторится. Никакого другого мальчишку они так, как замучили несчастного Лича, больше не замучают. Так что, пожалуй, этот свет даже чуть лучше сделался.

Друга, правда, всё равно уже не вернёшь.

Джонсон трясёт головой, приходя в себя. Он наконец-то вспоминает, куда собирался, и сворачивает обратно к моряцкой церкви святого Франциска. Он туда ходит во всякий свой визит во Фриско. И в этот раз непременно тоже.

Там он, как и всегда, первым делом заказывает поминальную службу на имя погибшего в море Джорджа Мак-Карти, а после отходит к дальней скамейке и садится там, растянув гудящие от усталости ноги и прикрыв веки. Джонсон ещё долго останется так сидеть.

Прошло уже столько времени, он повидал немало новых лиц, кубриков и портов. Но по своему другу Джонсон не перестанет скучать никогда.

---

Дорогой Хэмфри,

Наконец-то я вырвалась из городской рабочей суеты, чтобы написать Вам — не в спешке, а обстоятельно, именно так, как наша дружба этого заслуживает. Рада узнать из Вашего письма, что время до нового рейса ещё есть. Значит, я ещё успею получить ответ, прежде чем Вы и капитан Ларсен вновь уйдёте в море.

Прежде всего хочу сердечно поблагодарить капитана Ларсена за его неоценимую помощь. Я всего лишь хотела справиться у него для моего рассказа о паре тонкостей на торговых маршрутах вблизи Виктории. А потому я совершенно не ожидала получить пятнадцатифунтовую посылку с картами пролива Хуан-де-Фука и окрестностей Виктории, таблицами приливов и справочниками, исписанными его замечаниями.

Кроме того, рада сообщить, что записанная беседа с мистером Петерсеном уже вышла и воспользовалась впечатляющим успехом. Без капитана Ларсена сотрудники редакции, должно быть, никогда не сумели бы разыскать старика, а уж тем более уговорить его так обстоятельно рассказать о своей службе в военно-морском флоте Союза и первых годах на Тихом океане. Мне остаётся лишь надеяться, что капитан Ларсен добился его согласия исключительно силою красноречия. Сам мистер Петерсен уверяет меня, что пребывает в добром здравии, и я позволила себе удовлетвориться этим свидетельством.

Капитан Ларсен всякий раз предпринимает самые героические меры, выполняя мои просьбы, и я, разумеется, это очень ценю. И всё же мне хочется, чтобы Вы, Хэмфри, донесли до него, что какой бы долг по отношению ко мне капитан Ларсен ни считал непогашенным, я этот долг ему отпускаю. Ему нет необходимости искупать передо мной что-либо ещё.

Тем не менее признаюсь Вам, что порой, видя всё это рвение и внимательность, которую получаю я, я не могу не думать, с какой исключительной заботой он должен относиться к Вам. Искренне считаю, что в конечном счёте в семейном союзе Вам очень повезло, Хэмфри.

Я же сама проявила куда как меньше героизма: всего-то положила редактору на стол Ваш отпечатанный “Лабиринт” с моей небольшой рекомендательной пометкой. Очень рада сообщить Вам хорошие новости: рукопись действительно не отправили к младшим редакторам куда подальше. Вам вскоре отправится письмо с предложением выкупить у Вас “Лабиринт” за двести долларов.

Увы, несколько глав придётся ещё раз отредактировать, пусть капитан Ларсен и проделал великолепную работу, вычитывая Ваш текст. К сожалению, под нож попали несколько любимых сцен Вашей верной музы, в первую очередь это касается этических споров в середине. Однако таковы, к сожалению, реалии издательского дела, и я от всей души предлагаю Вам принять сделку. Благо, Вы вполне успеете внести нужные правки до отъезда, и “Лабиринт” скоро выйдет в печать.

Так что хочу Вас от души поздравить! Это не разовая публикация — Вы уже заработали себе серьёзную репутацию. Вы пробились с самого низа, не благодаря Вашему прежнему положению в литературном мире, а лишь силой Вашего таланта!

Буду честна: мне кажется, что Вам бы пошло на пользу опубликовать “Лабиринт” и другие Ваши повести под настоящим именем. Я соглашаюсь с Вашим решением писать поэзию только под женским псевдонимом. Однако, уверена, что возвращение Хэмфри Ван-Вейдена вполне бы потянуло на фурор.

Тем более, что наш общий знакомый мистер Фэрасет, кажется, давно раскусил Вашу игру — Вы не могли не видеть, с каким пылом он посвятил несколько тысяч слов разгрому Вашего последнего сборника! Как бы то ни было, прошу отнестись к нему со снисхождением: пусть его должность председателя Литературного комитета выглядит исключительно пышной, но мистер Фэрасет явно страдает на ней от избытка свободного времени, раз он готов с таким усердием вгрызаться в творчество никому не известного автора под псевдонимом.

Впрочем, я считаю Ваше решение оставаться инкогнито, пока отношения с семьёй окончательно не уладятся, совершенно благоразумным. Я понимаю, как тяжело Вам дался этот шаг и даётся каждый следующий. Тем сильнее запело моё сердце, когда я узнала, что по меньшей мере две Ваши младшие сестры тайно признались Вам, как искренне рады видеть Вас наконец счастливым.

Понимаю, что капитан Ларсен пока воспринимает каждую встречу как очередное испытание его мужества, однако, судя по Вашим письмам, держится он на редкость доблестно. После того, что Вы рассказывали о Вашем знакомстве с его любезным старшим братом, полагаю, у него по крайней мере нет оснований жаловаться, что испытание выпало только ему.

Ничуть не меньше меня обрадовало известие, что ремонт «Провидения» наконец подходит к концу. Исполинский труд! Должно быть, это непередаваемое чувство — вернуть к жизни корабль, от которого когда-то остались едва ли не одни обломки. И не чудом, а собственным умом и упорным трудом, растянувшимся не на один год.

Забавное совпадение, но прямо сейчас я тоже стою перед моим собственным важным рубежом.

Переговоры о том, чтобы передать мне руководство отделом беллетристики и поэзии в “Коламбиан Монтли”, сейчас в самом разгаре. Вы сами знаете тиражи и число авторов там и понимаете, какая серьёзная ответственность меня ожидает. Однако я не могу сказать, что я нервничаю: подобной работой я занимаюсь уже давно и уверена, что вполне справилась бы и с таким масштабом. Скорее уж я устала выслушивать, что для такой должности требуется особенно холодная голова и беспристрастность. Забавно, что от, например, мистера Фэрасета тех же качеств, кажется, требуют куда реже.

Наверное, именно поэтому я в последнее время часто вспоминаю наш разговор во время Вашего последнего приезда. Мы тогда говорили о том, что и мне, и Вам с капитаном Ларсеном приходится быть на порядок умнее, изобретательнее и способнее многих других лишь для того, чтобы нас снисходительно восприняли хоть насколько-нибудь всерьёз. Посредственность — роскошь, которую никто из нас не может себе позволить.

Но несправедливость ещё не повод сдаться и ничего не делать. Однако вместе с тем она не повод позволить себе погрязнуть в негодовании против всего белого света. Капитан Ларсен не даст соврать, что и негодовать следует с умом.

Признаюсь Вам, Хэмфри, что в такие минуты я часто думаю о Вас обоих. Мне всё ещё трудно поверить, через что Вам пришлось пройти и куда Вы в конечном счёте сумели добраться. И всякий раз эта мысль придаёт мне сил и напоминает, что отступать мне пока рано.

Теперь жду Ваших правок к «Лабиринту» — и желаю Вам удачи с ними, как Вы, надеюсь, пожелаете мне удачи с «Коламбиан Монтли».

Я очень рада, что знаю Вас, Хэмфри. Передавайте мой самый сердечный привет капитану Ларсену.

Искренне Ваша, Мод Брустер

---

Хэмфри совсем не выспался.

Боже правый! Конечно же он тоже хочет поглядеть на новёхонькое “Провидение”, не дожидаясь официальной инспекции на следующей неделе! Но почему нужно непременно являться на верфь в самую рань, если в воскресенье там всё равно почти никого не будет? Он надеялся, что с утра Адам передумает, но Адам был неумолим и по-прежнему хотел прийти как можно раньше — пока все в городе либо отсыпаются после пьянок и рабочей недели, либо молятся, — чтобы их точно никто не потревожил.

А ведь он тоже совсем не спал. Накануне Хэмфри увлёкся правками и засиделся за машинкой допоздна — он совсем забыл, что они уже несколько недель как больше не у себя в доме у маяка, где можно вставать к полудню и оставаться вдвоём весь день в кровати, если захочется. Он просидел бы ещё и даже не заметил, что Адам подошёл к нему, пока тот не обнял Хэмфри за шею и сказал, что пора спать. Правда, в постели благоразумия уснуть сразу же у них тоже не нашлось.

И сейчас Хэмфри жалеет о всех сделанных вчера вечером выборах, потому что чувствует себя совсем неважно. Он хоть подремал в кэбе у Адама на плече на пути к верфи, но всё равно нисколько не выспался.

Он почти не слушает, что Адам говорит заспанному ничуть не меньше самого Хэмфри сторожу. А после еле тащится по непривычно тихой, но по-прежнему насквозь пропахнувшей смолой, углём и отработанной древесиной верфи. Он едва поспевает за Адамом — у того шаг и так всегда широкий и быстрый, а сейчас, подгоняемый возбуждением, он мчится вдоль высоких корабельных ангаров ещё быстрее.

Они снимают замок с нужных им ворот, стараясь на всякий случай шуметь поменьше, и проскальзывают внутрь, в прохладную полутьму ангара.

Утренний свет проникает в ангар только с дальней стороны, и непривыкшие глаза видят не открытый заливу торец ангара, а ослепительный стофутовый прямоугольник. Только чуть позже Хэмфри наконец-то может как следует осмотреться — и тут же восторженно замирает. От его прежней сонливости не остаётся и следа.

Прямо перед ним — полностью готовое к спуску на воду, блестящее свежей краской и помолодевшее на пару десятков лет “Провидение” во всём своём великолепии. Оно больше не скрыто строительными лесами, и Хэмфри может рассмотреть шхуну от киля до клотика грот-стеньги, теряющейся где-то в темноте высокого, как у готического собора, потолка ангара.

Корпус удлинился и постройнел, утратив кряжистость. Пусть это ещё далеко не узкий, почти как игла, стремительный “Призрак”, но Адам совершил самое настоящее волшебство, обнаружив в прежней загнанной грузовой лошади доселе скрытое изящество, нисколько не пожертвовав её исключительной стойкостью.

Неровный след на правом борту у самого форштевня — его невозможно заметить, если не знать, куда именно смотреть — отмечает то самое место, где их протаранила “Македония”. Есть на корпусе и отметины поменьше: там, где “Провидение” раньше латали наспех чем подешевле, сейчас протянулись добротные аккуратные вставки и дополнительные ряды крепежа. Теперь наконец-то починено на совесть.

Завороженный, Хэмфри смотрит наверх, на натянутый просмоленный такелаж и убранные белоснежные паруса. И даже так, в полутёмном ангаре и кораблём на сходнях, фантазия уже уносит Хэмфри прочь из Сан-Франциско, и он почти чувствует соль на губах и ревущий зюйд-ост вместо промышленных запахов свежей краски и машинного масла, почти что видит, как нос вспарывает пенящуюся морскую гладь. Что это за чудо! Он и представить себе не мог, какое у них с Адамом получится чудо!

Хэмфри оборачивается к нему, но Адама рядом нет. Он уже умчался прочь, к корме — ходит вокруг руля, что-то бормоча про себя.

— Четверть дюйма, — говорит он подошедшему недоумевающему Хэмфри. — Эти растяпы оставили зазор между пером руля и ахтерштевнем в четверть дюйма!

— Но разве это не в пределах допуска…

— Конечно! Только допуск они ставят конский! — возбуждённо машет Адам рукой, а его голос отдаётся по всему ангару эхом. — И раз они даже руль как следует поставить не могут, то что же на палубе-то обнаружится?..

Хэмфри собирается ответить, но Адам уже не обращает на него внимания. Глубоко сосредоточенный, он продолжает осматривать корпус, выстукивая, вымеряя и высчитывая что-то про себя, шевеля губами в задумчивости.

Хэмфри его не разубеждает, пусть ему и хотелось бы, чтобы Адам разделил его восторг. Но тщательная проверка не помешает, и тут точно никто лучше Адама не справится.

К тому же Хэмфри уже очень давно его знает, а потому отлично видит счастливый задор в каждом его движении — несмотря на сведённый к переносице брови и недовольное выражение лица. На самом деле Адам тоже более, чем доволен результатом, пусть пока что тайком от самого себя.

И пока Адам вычисляет и вымеряет, Хэмфри просто следует за ним, рассеянно поглаживая покрашенное, пахнущее свежим ремонтом дерево и украдкой наслаждаясь видом своего возлюбленного, погружённого в работу.

Сквозь открытый грузовой люк они забираются внутрь, и там, в тёмном проходе нижней палубы, Хэмфри впервые видит, как Адам чуть улыбается. Ещё бы: теперь здесь куда приятнее находиться, чем прежде. Раньше не только трюм, но почти всё пространство под верхней палубой было отдано под груз, а кают-компания, каюты и кубрик были втиснуты куда придётся — лишь бы занимать поменьше места.

— Тут не только оба стола, тут и койка пошире поместится, — удовлетворённо качает головой Адам, осматривая пустую капитанскую каюту.

После они спускаются в трюм — осматривают шпангоуты, проверяют стрингера и насосы. Адам надолго задерживается возле нового вспомогательного движка: слишком маломощного, чтобы помочь ходу судна — машинную тягу у себя на паруснике Адам никогда бы не потерпел — но вполне способного облегчить проворот брашпиля или тянуть грузовую лебёдку. Хэмфри не может не усмехнуться, вспоминая, как долго спорил про этот движок с Адамом.

Но всё-таки Хэмфри его переспорил: в конце концов, Адам тоже помнил, что у Санака их спасло только чудо. Они успели снять груз с брошенного судна, но на отходе течение понесло их прямо на острые скалы. Сколько бы они ни пытались верповаться, но измученные люди под конец вторых суток едва ли могли бороться против течения и ветра. Бросить к брашпилю все руки, что у них были, Адам и Хэмфри не могли — люди нужны были, чтобы грести, рулить, вести шлюпку.

Они едва не разделили судьбу погибшего “Айдахо” — груз с него они тогда и пытались спасти. Их шхуна легла бы рядом с ним вторым остовом, но сила упрямства Адама, которой он заражал других людей, помогла им продержаться до момента, когда ветер переменился. Но даже Адаму после пришлось согласиться, что дополнительный движок тогда пришёлся бы как нельзя кстати.

Хэмфри до сих пор не знает, было ли случайностью то, что он повстречал в прошлом году Смерть Ларсена. Он зашёл в ближайший салон, чтобы убить время и спрятаться от дождя, — бумажная волокита с выплатами по долям в этот раз потребовала куда меньше времени, чем он планировал. Увы, Смерть Ларсен сидел в том салоне — аккурат возле единственного свободного стола. Хэмфри уверен, что он нарочно это подстроил.

Но убежать было бы позором, так что Хэмфри ничего не оставалось, кроме как занять место. И не подавать виду, когда Смерть Ларсен без всякого приглашения придвинул стул к нему и, молча, не вынимая сигареты изо рта, вытянул по-хозяйски под столом ноги. Хэмфри всё ждал, что он начнёт издевательские расспросы насчёт отношений Хэмфри и Адама — в конце концов, Хэмфри уже давно к ним привык и научился отвечать. Но Смерть Ларсен всё молчал и сверлил Хэмфри взглядом.

Они просидели так несколько минут, едва притрагиваясь к кружкам, пока Смерть Ларсен наконец не поинтересовался с деланным добродушием, как у его брата и Хэмфри обстоят дела. Впрочем, Хэмфри был не настолько глуп, чтобы честно ответить ему, а потому отделался пустой любезностью. Когда он задал тот же вопрос Смерти Ларсену про “Македонию”, тот тоже ушёл от ответа, разве что в менее любезной манере. Только прибавил ни с того ни с сего, что Хэмфри теперь даже на моряка немного похож. И вдруг вполголоса заговорил про оставленный грузовой “Айдахо”, забитый под завязку золотом, — сообщая подозрительно много подробностей. На вопрос, с чего такая щедрость, Смерть Ларсен лишь развёл длиннющими руками, сказав, что “Македонии” туда не подойти. На том он оставил Хэмфри одного и не прощаясь ушёл.

Хэмфри очень потом пожалел, что, рассказывая Адаму про встречу с братом, упомянул про эту очевидную ловушку. Адам немедленно заставил пересказать Хэмфри всё слово в слово и объявил, что они завтра же примутся искать судовладельца, кто согласится участвовать в операции по спасению груза с “Айдахо”. Переубеждать его было бесполезно.

Как ни странно, они действительно нашли там золото — и даже благополучно довезли, получив сумму, с огромным излишком покрывавшую все затраты на реставрацию “Провидения”. А когда Хэмфри после спросил Адама, чего же, по его мнению, Смерть Ларсен хотел — угробить их обоих, оказать им услугу или устроить очередное испытание — Адам только пожал плечами и сказал, что, скорее всего, всего и сразу.

И пусть Адам кружит сейчас около движка, будто кошка, недовольная внезапной перестановкой в привычном ей доме, но каждую деталь он проверяет по-прежнему дотошно. Хэмфри, как ни пытается участвовать в инспекции, успевает порядком заскучать и потому едва сдерживает вздох облегчения, когда Адам наконец кивает и соглашается подняться на палубу.

Наверху Хэмфри забывает про всякую инспекцию. Он бродит по чистой, скрипящей под подошвами палубе почти как пьяный, вертит головой по сторонам и не может насмотреться досыта. Ноги сами несут его к вантам, и он невольно поглаживает новые юферсы, а его натренированное тело уже само просит привычного движения: подтянуться, поставить ноги на выбленки и полезть наверх, к грот-стеньге.

На его руку ложится тёплая шершавая ладонь, и Хэмфри оборачивается, чтобы встретиться глазами с Адамом. Тот тоже сияет от счастья.

— Наконец-то можно будет совсем на северо-запад, аж к Командорским островам отправиться! Туда же обычно никто не забирается! Помнишь, что мы хотели, но замучились разрешение выправлять? Ну так теперь нам больше никто не указ, с нашим-то собственным судном! Зазор я, правда, всё равно заставлю этих растяп переделать…

Не дожидаясь ответа, Адам отходит к штурвалу и, перестав изображать всякий скепсис, чуть прокручивает его, прикрыв глаза и внимательно прислушиваясь к чему-то, доступному лишь капитану его исключительного уровня. Чем больше он вслушивается, тем шире улыбается.

— Какая у нас крепкая красавица получилась! “Призрак”, конечно, на ней никогда было бы не обойти… Но на “Призраке” давно бы пришлось убирать паруса там, где эта лишь слегка накренится!

“Призрак”.

Пусть Адам сейчас бесспорно и совершенно счастлив, но едва уловимая грусть, с которой он произносит имя погибшей шхуны, задевает в Хэмфри что-то давнее, почти забытое и предельно тоскливое. То, о чём Хэмфри вспоминать совсем не хочет. Особенно сейчас, в важный и по-настоящему радостный момент.

Увы, Адам заметил. Он отпускает штурвал, подходит вплотную.

— Хэмфри… Что-то не так? — заботливая рука опускается ему на висок.

Хэмфри уже сейчас знает, что бесполезно бормотать “пустое” и упрашивать не придавать значения — от Адама он не отделается. Тот пристально смотрит Хэмфри в глаза и, как и всегда, ни за что не отступится.

Хэмфри набирает побольше воздуха в лёгкие, собираясь с силами.

— Пойми, — говорит он с колотящимся сердцем. — Вот ты наконец и стал капитаном со своим собственным…

— Нашим.

— Хорошо, с нашим. Главное, что с собственным судном. Однако если бы не я, “Призрак” был бы цел… А так потребовалось два с лишним года упорного труда, чтобы ты вернул себе то положение, что было у тебя до встречи со мной. И, пойми, если у меня до тебя была толком и не жизнь вовсе, то для тебя… Разве стоило оно всего того — Хэмфри неопределённо машет рукой куда-то за борт, — этой боли, горя, потерянного корабля?

Адам не убирает руку от его виска, но заметно грустнеет.

— Да, я действительно всегда буду тосковать по “Призраку”, — говорит он, глядя на простирающийся за ангаром залив. — Мне всегда будет его жаль. И всё же ты сильно упрощаешь. Не забывай, что “Призрак” я потерял исключительно из-за моей же дурости, и его никак не запишешь в гипотетический счёт, который мне выставила за тебя судьба.

— Но всё остальное в этом счету…? — спрашивает Хэмфри.

— Да как бы сказать, — вздыхает Адам и сводит к переносице брови, подыскивая слова. — Знаешь ли, сама по себе эта христианская идея приравнивать страдания к валюте, за которую можно после купить блаженство, мне не нравится. Слишком уж много опровержений я видел такой пропозиции. Так что я думаю, что мы с тобой выгреблись вовсе не потому, что как-то особенно качественно отстрадали. Куда вероятней обычно, что за одними страданиями ничего, кроме ещё больших страданий, не последует.

Хэмфри делает к нему шаг.

— Я с тобой соглашусь. Раньше я, наверно, именно так и думал: постараюсь, потерплю, а в награду стану в конце концов достойным приличным человеком, которому живётся легко и дышится полной грудью… Увы, этот момент не наступал, сколько я его ни ждал. Только страдания множились.

— Вот именно, — говорит Адам, заметно помрачнев, и отворачивается.

В чём дело? Хэмфри не сказал ничего, что не было бы ему известно. Но прежде чем он успевает справиться с растерянностью, Адам заговаривает сам, глядя куда-то далеко, сквозь выход из ангара, далеко за горизонт:

— Ты страдал, потому что надеялся расплатиться подобным образом за возможность зажить как положено. Да только фокус в том, что выбора у тебя не было никогда. Не мог ты жениться, зажить вот как твой племянник, например. Стать добродетельным супругом, уважаемым критиком, достойным джентльменом — и снаружи, и с изнанки. В то время как я…

Адам трёт глаза и замолкает надолго. Когда он продолжает, он говорит так, что у Хэмфри сжимается сердце:

— Я мог бы жить по-другому, и в чём-то было бы легче, но я этого не хотел. Я хотел тебя, и я не жалею. Но я всё никак не могу отделаться от мысли, что если бы вдруг божественный промысел дал тебе возможность выбора, ты… Ты бы пошёл, скажем, к мисс Брустер или к женщине навроде неё. Ты бы воспользовался возможностью жить проще. А меня бы ты не выбрал никогда…

Хэмфри прикрывает глаза, чтобы дать себе возможность собраться с мыслями. Он чувствует себя так, будто идёт по канату на огромной высоте, но его это не тревожит — благо, равновесие он умеет держать неплохо. Прямо сейчас как никогда важно не сплоховать и не прятаться от правды, но, к счастью, Хэмфри и этому научился.

Как только перестаёшь бояться правды, говорить её оказывается крайне легко.

— Я не стану отрицать того, что было время, когда я действительно, будь у меня возможность, выбрал бы мисс Брустер. Когда-то я действительно страстно желал любить другого — вернее уж сказать, другую. Ещё вернее сказать, любую женщину. И какое же счастье, Адам, что провидение осталось глухо к моим мольбам! Я люблю тебя, и я люблю наш общий труд, и жизнь, что мы построили! Может мне и хотелось бы поменьше препон на пустом месте, но так и что с того? И пожелать трусливую ерунду, которая лишила бы меня тебя — а заодно и меня самого, и всего, чего мы добились? Да ни за что!

Он не видит лица Адама, но он понимает по крохотному вздоху, что тот сейчас чуть улыбается. Он отвечает уже куда мягче:

— Я слышал однажды одну интересную штуку — между прочим, её как раз мисс Брустер мне и сказала… Она сказала, что желание любить кого-то другого — это, по сути, желание быть кем-то другим…

— Вот именно! — восклицает Хэмфри. — И если бы я мог выбирать себя, я снова бы стал собой. Я бы вновь прошёл через всё, чтобы быть с тобой. Я бы совершил каждый из моих поступков — как добрых, так и злых!

Адам оборачивается и смеряет Хэмфри долгим удивлённым взглядом, но Хэмфри лишь твёрдо кивает. Он знает, под чем именно он подписывается, и слов назад не возьмёт.

Адам, кивнув в ответ, притягивает Хэмфри к себе и, чуть наклонившись к нему вбок, говорит:

— Признаюсь, что я часто думал о том, что случилось бы, если бы мы повстречались при других обстоятельствах. Если бы мы были моложе, лет на десять — я тогда ещё не настолько зачерствел, а ты наверняка был честнее с собой… Было бы проще? Было бы не так больно? Возможно… И, врать не буду, я не отказался бы.

Он целует Хэмфри в макушку и продолжает:

— Будь у меня возможность встретить тебя без всего кошмара, я бы хотел эту возможность. Но если единственная дорога к тебе — вот такая, та, по которой я прошёл… Что же, пусть будет так. Я бы вновь пустил “Призрак” ко дну, если бы это требовалось, чтобы быть с тобой. Я бы вновь испил всю чашу, что мне причиталась.

— Адам… Господи…

Хэмфри не знает, что ещё сказать, придавленный значительностью признания. А потому он просто обнимает его и крепко целует, прижимаясь всем телом.

Прошло уже столько времени, а он по-прежнему не может на него насмотреться. На его счастливые глаза, его губы в неповторимой улыбке, его красивое смуглое лицо и тонкий, почти полностью затянувшийся шрам на виске. Они прожили вместе вот уже два года, и с Адамом ни разу не случалось прежних страшных мигреней. Хэмфри давным-давно перестал ждать очередного приступа.

— Знаешь, а мы ведь ещё ни разу не огибали мыс Горн… — говорит вдруг, сам не зная почему, Хэмфри. — А я столько про него слышал…

— Горн? О, Хэмфри, это будет потрясающе, поверь мне! Вернее, и ужасно тоже будет, чего тут скрывать, но идея замечательная! — смеётся Адам у него над ухом.

Поднявшееся солнце забирается в ангар, растекается по палубе, золотит своим блеском новый, начищенный штурвал. Хэмфри чуть отстраняется и, прищурившись, вглядывается в залив, где первые, ещё сонные грузовые пароходы лениво пенят воду, прибывая из центральной гавани.

Верфь потихоньку просыпается, и «Провидение» совсем скоро спустят на воду. Хэмфри готов верить, что дальше, за верфью, весь залив, весь океан, весь белый свет расстилается перед ними обоими, маня их страшной и прекрасной неизвестности навстречу.

КОНЕЦ