21. Левиафан

— Чем у вас трюм забит? Все грузы за борт, всё за борт! И не забывайте про насосы! Зачерпнём воду носом — пропадём!

— Но позвольте, мистер Ларсен, если наша компания недосчитается… — без особой уверенности говорит мистер Бэллами.

Даже действующий капитан «Провидения» едва ли смеет ему перечить — настолько легко даётся Адаму командовать, так же естественно, как и дышать. Хэмфри не в первый раз это замечает, но в первый раз чувствует странную, глупую и совершенно несвоевременную гордость, глядя на него.

— Ваша компания с радостью вас спишет, когда потонем, и вспоминать не будет, — отрезает он, и мистеру Бэллами остаётся только покивать седой головой. Он делает жест, и помощник — точно так же, без единого вопроса — уходит передавать распоряжение в трюм.

Хэмфри знает, что там, внизу — он сам только что был в трюме. Промокшие насквозь штанины до сих пор омерзительно липнут к ногам, и он бы точно давно замёрз, но страх заставляет сердце колотиться, разгоняет кровь по жилам. Хэмфри тоже искал в полутьме насосы, борясь с хлещущей ледяной водой, он вместе со всеми тянул непослушными руками за мокрый скользкий рычаг, пока Адам не оттащил его.

Хэмфри нужен ему наверху, — сказал он с почти будничной собранностью, хотя Хэмфри был уверен, что через пару минут им всем придёт конец.

Но пара минут прошли, а их многострадальное, насквозь изрешеченное «Провидение» до сих пор держится, пусть для этого приходится гнать все помпы без перебоя. Оно скрипит и трясётся, его несёт прямо на густые штормовые облака на юге. И если кто способен удержать это судно от того, чтобы окончательно развалиться в щепки, так это Адам.

Он идёт широким ровным шагом вдоль борта, от которого мало что осталось: только развалины, дыры и переломанные доски. Он идёт с предельно сосредоточенным видом, с поджатыми губами и сведёнными к переносице бровями, раздумывая про себя — Хэмфри видит, что его мощный мозг работает на всех оборотах. Там, где Хэмфри и остальные способны разглядеть лишь безнадёжные разрушения, Адам просчитывает систему решений пусть невероятно сложной, но решаемой задачи.

Но ему совсем не нравится, как Адам прижимает левую руку к себе, чтобы двигать предплечьем как можно меньше. Его лицо ничем не выдаёт страдания, и всё же ясно, что травма определённо тяжелее пары синяков. Хэмфри пытался уговорить его показать плечо — бесполезно, он вывернулся и только бросил: «позже«. Всё, что Хэмфри может сейчас сделать, это следить за ним повнимательней и уповать на то, что он вовремя окажется рядом и сможет помочь, если потребуется.

Нечленораздельный злой крик вдруг раздаётся откуда-то сбоку. Они невольно останавливаются, а им прямо под ноги выкатываются пара вцепившихся друг другу в глотки матросов. Они только что возились у шлюпки. Они — и ещё дюжины три отчаявшихся людей, из последних сил пытающихся набиться в крохотную, уже побитую в абордаже, лодочку, опасно раскачивающуюся на поломанных талях.

Хэмфри следит за взглядом Адама — неужели он, как Смерть Ларсен и рассчитывал, бросит «Провидение» и тоже помчится к лодке, да и Хэмфри за собой потащит? Хэмфри никогда себя не простит, если бросит людей, чей корабль он сам же завёл в беду, но что он сможет противопоставить Адаму?..

Всё разрешается само собой. Адам отворачивается, перешагивает через дерущихся и идёт дальше к юту.

— Что с рулём? — спрашивает он у Бэллами.

— Плохо с рулём. Управления нет, — пожимает тот плечами.

— Что, перо совсем в щепки? — Адам всё ещё внешне спокоен, но что-то в тоне его напряжённого голоса заставляет Хэмфри испугаться ещё сильнее. Значит, всё-таки конец?

— Да нет, перо цело, мы проверяли. Но проворачивается штурвал плохо, а на правый борт так вообще заклинивает… Голой силой с ним не управишься.

Адам, ничего не отвечая, поднимает напряжённый взгляд наверх. Хэмфри знает достаточно, чтобы понять, что именно он высматривает: надеется помочь сильно повреждённому рулю парусами, но из всей оснастки ещё как-то держится только пробитый пушечными залпами грот. Остальные паруса порваны в клочья, а наверху с жутким скрипом шатается фок-стеньга. Но Хэмфри ясно, что делать.

— Я могу закрепить стеньгу, пробраться по гафелю и поставить топсель! Если мы возьмём рифы на гроте, то управление вернётся! Я смогу… — выпаливает он на одном дыхании.

Адам, услышав его, сразу светлеет, чего совсем нельзя сказать о капитане Бэллами.

— Серьёзно, мистер Ларсен? Этому… После всего, что он здесь устроил… И доверить критическое по важности задание, доверить наши жизни? Чтоб он полез на самый верх, да ещё и на таком шквале… Послушайте, у меня есть толковые ребята, вдруг они согласятся на такой риск…

— Не надо мне никаких ребят! — отмахивается от него Ларсен. — Выбор у вас и ваших ребят простой: либо мы оба, либо никто. Или мы с Хэмфри вытаскиваем вас из передряги вместе, или выкручиваетесь без нас, — Адам делает шаг в сторону шлюпки.

Хэмфри хочет поспорить, но Бэллами уже взмахивает руками в отчаянном жесте.

— Нет, что вы, ради бога! Раз так, то пусть лезет этот… этот Хэмп. Если он до сих пор нас не угробил, может, и на этот раз обойдётся…

Адам удовлетворённо кивает и подзывает Хэмфри поближе, встаёт с ним рядом. Хэмфри, прежде чем повернуться к нему, бросает короткий взгляд на капитана Бэллами и невольно вздрагивает. Тот нисколько не пытается скрыть свою неприязнь к Хэмфри и к тому, что его с Адамом связывает. Но Адам не обращает на это никакого внимания, и Хэмфри постарается поступить тем же образом.

— Хэмфри, — объясняет он, — приглядись. Там к северо-западу, крохотный остров. Под его берегом можно укрыться, если мы дотуда дотянем. Но с юга наперерез совсем скоро придёт буря. Можно обогнуть, но для этого нужно вовремя успеть навести в такелаже порядок, иначе мы не проскочим. Справишься? — Хэмфри кивает.

— И запомни ещё. Все запомните, — теперь он обращается и к капитану Бэллами. — Ни в коем случае нельзя сажать нос на волну! Если нас захлестнёт хоть один раз, не спасут никакие насосы, пробоину прорвёт окончательно.

Хэмфри подходит к покосившимся вантам, берётся за мокрый просмоленный трос. С каждым порывом стремительно свежеющего ветра он дрожит всё сильнее, но у Хэмфри уже достаточно опыта, чтобы знать: он сможет выровнять ванты тяжестью своего тела и погасить их опасную дрожь. Ванты выдержат.

Он поднимает взгляд кверху и тут же об этом жалеет. Лучше бы он не видел, как густые тучи простираются с юга через небо, будто хотят достать их ковыляющий по волнам корабль своими вихрастыми чёрными щупальцами. Щупальца эти то исчезают, то закручиваются вновь, но с каждой секундой становятся неумолимо ближе. Вот от этого страшного небесного левиафана им и предстоит сбежать к безопасности.

И они никуда не сбегут, если Хэмфри не справится. Он оглядывает переваливающуюся из стороны в сторону фок-стеньгу, смотрит на тряпьё, в которое превратились бывшие когда-то белоснежными фок, кливеры и фок-топсель. Он хватается за выбленку, подтягивается, нащупывает равновесие, прижимается всем телом к вантам, чтобы не дать ветру себя сдуть, и лезет наверх к фока-гафелю.

Он чувствует лёгкий крен вправо — незакреплённая фок-стеньга качается уродливым маятником, — и всё же шхуна перестаёт беспомощно рыскать, как прежде, идёт ровнее и держаться становится чуть легче. Хэмфри забирается ещё выше и позволяет себе посмотреть не вперёд, на жуткую разруху, которую ему нужно взять под контроль как можно быстрее, а на корму — туда, где Адам подчиняет себе скрипящее, дёргающееся колесо штурвала.

Как же давно Хэмфри его таким не видел! Как же он красив! Он стоит, расправившись в полный рост и позабыв про больную руку. Он не совершает ни одного лишнего движения, он вновь занят делом, для которого он был рождён. И когда на корму падает пасмурный, с трудом продирающийся через расползшиеся по небу тучи свет, Хэмфри видит, что Адам улыбается своей до боли знакомой, широкой и торжествующей улыбкой.

— Мистер Бэллами! — командует он так, будто он не прекращал ни на минуту быть капитаном, будто не терял своё судно, будто он не переживал бунт и страшный пожар, — Зарифьте грот в тугую и подберите грота-шкот, а после закрепите его! Потом берите всех тех, кто ещё остался стоять на ногах, и отправляйтесь к насосам! Не забывайте, помпы не должны простаивать ни на секунду!

Старик бросается выполнять приказ, а Адам поднимает взгляд наверх, и Хэмфри встречается с ним глазами.

— Хэмфри! Ты знаешь, что делать! — кричит Адам ему.

И добавляет тише, вполголоса, едва ли не шёпотом:

— Только, прошу, не вздумай умирать…

Хэмфри не понимает, слышит ли он или только угадывает по губам, но сердце пропускает удар. Он хочет прокричать в ответ, что клянётся, что выберется живым во что бы то ни стало, но налетевший шквал выбивает воздух из лёгких.

На их шхуну идёт ураган. Пора за дело.

Чем выше, чем ближе Хэмфри подбирается к взбесившейся стеньге, тем хуже держат ванты.

Даже на наветренной стороне каждое движение — бой и попытка договориться с проломанными в щепки выбленками продержаться ещё чуть-чуть и не сломаться под ногами. Они послушают? Или сломаются, и Хэмфри полетит вниз? Он молится про себя, чтобы наверху стало легче, но на скользких от дождя вантах как следует не зацепишься.

Ему хотя бы не приходится бороться со шквалом — за него это делает Адам. Хэмфри видит его лишь урывками, только когда надвигающийся шторм берёт пару секунд передышки и не хлещет по лицу обрывками такелажа, не швыряет в лицо злые капли дождя. Только тогда Хэмфри ловит взглядом его фигуру, видит, как он цепляется за колесо, упрямо не позволяя ему прокрутиться и завалить «Провидение» набок. Пока что у него получается удерживать шхуну круто к ветру — так, чтобы Хэмфри оставался с наветренной стороны, а поломанная стеньга не разбалтывалась ещё больше, — но при этом не давать носу зарываться в волны.

Держать этот тонкий баланс и не позволять терпящему бедствие судну сорваться и зачерпнуть воды — ювелирная, но адская работа, и Адам справляется, но даже сквозь стену дождя Хэмфри видит, что он заметно прижимается левым плечом к штурвалу. Чем дольше Хэмфри мешкает, тем больше Адам из-за него мучается.

Хэмфри заставляет себя преодолеть последние пять футов парой рывков, и пусть выбленки, за которые он хватается, через одну не выдерживают и лопаются с мерзким треском — но ему всё равно, он мчится дальше, цепляясь что есть сил, лишь бы прорваться наверх побыстрее. Нет времени осторожничать.

Наверху ещё страшнее, чем он себе представлял. Хочется заткнуть уши, лишь бы не оглохнуть — каждое мгновение здесь что-то лопается, трескается, разваливается. Каждое мгновение происходит очередная авария посреди уже длящейся, не собирающейся прекращаться катастрофы.

Стеньга, ничем не закреплённая, раскачивается из стороны в сторону, вот-вот надломится и улетит в море. Обрывки парусины хлопают на ветру, как инфернальная канонада, и тяжёлое белое тело топселя бьётся в конвульсиях, беспощадно колотит Хэмфри, наваливается мокрой плотной тканью и душит. Хэмфри выставляет руки вперёд, чтоб отодвинуть от себя бешеный парус, но едва не теряет равновесие — он лишь чудом вовремя упирается носком сапога в разломанный салинг и кое-как находит себе опору.

Он изо всех сил тянет шею, напрягает зрение и — о счастье! — различает в паре футов от себя бесполезно болтающийся стень-бакштаг. Его сорвало со стеньги, но он зацепился за гафель. Хэмфри расставляет руки, улучает момент, когда парус отнесёт в сторону, и кидается вперёд.

Пальцы нащупывают тяжёлый канат, однако там, где правая нога секунду назад упиралась в дерево, вдруг оказывается пустота. Хэмфри падает, но группируется и повисает, растянувшись во весь рост над пропастью. Перед ним — под ним — голая, зияющая чёрными провалами там, где выломали доски, палуба — прямо сейчас к ней летит, стремительно уменьшаясь в размерах, один из крепёжных блоков. Под ним ад, над ним тоже кромешный ад, но Хэмфри почему-то не боится. Всего лишь удивляется, какой несуразно маленькой выглядит шхуна с высоты в три десятка футов.

Он только помнит, что ни в коем случае нельзя отпускать конец штага, кое-как изворачивается, лишь бы подобраться обратно к остаткам салинга, и ухитряется забросить колено на брус. У него нет времени бояться, ведь каждая секунда, что он мешкает, была куплена ему Адамом очень дорогой ценой. Нужно срочно закрепить бакштаг и обтянуть.

На стеньге находятся остатки крепления, и Хэмфри, соскальзывая по грубому линю мокрыми замёрзшими ладонями, почти вслепую мастерит полуштык и принимается тащить на себя непослушный тяжёлый штаг, лишь бы обуздать болтающуюся стеньгу. Ему больно, хочется остановиться, взять передышку, но он помнит, что Адаму куда больнее, и продолжает, хотя проклятая семифутовая махина от его усилий раскачивается только сильнее.

В момент, когда он почти готов отчаяться, тянуть вдруг становится легче. Получилось! Стеньга пусть нехотя, пусть с противным громким скрипом, но всё-таки встаёт на положенное место, и злополучное «Провидение» выравнивается и будто бы вздыхает с облегчением всей своей истерзанной обшивкой. Хэмфри выпускает снасти — ладони бьёт крупной дрожью, но крепление всё ещё держится.

Он приваливается к фок-мачте, чтобы перевести дух, и держится покрепче, чтобы не свалиться, когда «Провидение» увалится под ветер. Наконец-то можно встать в полный рост и не постоянно оглядываться наверх, чтобы выгадывать, как увернуться от стеньги.

— Раздышалась наконец-то! Ещё поборемся! — перекрикивает Адам налетающий шквал, и его искренняя радость пробивается к Хэмфри сквозь все завывания ветра, скрип и шум взбешённого океана.

Хэмфри не может не улыбнуться в ответ. Они должны были потонуть уже давным-давно, но «Провидение» не просто держится на плаву, оно уже вполне себе взято под контроль и послушно забирает курс на северо-запад, как Адам и планировал.

Его взгляд цепляется за чёрное пятнышко на подветренной стороне — оно то появляется, то исчезает, захлёстываемое высокими волнами. Приглядевшись, Хэмфри узнаёт в нём набитую битком шлюпку с «Провидения».

Они пытаются удрать от урагана, но вода заливает низкий от перегруза борт. Хэмфри ловит себя на мелочной мысли, что они там, должно быть, очень пожалели о решении бежать со шхуны. Но поздно: для них Адам уже ничего не может сделать, и уповать им придётся только на себя. Хэмфри заставляет себя оторвать взгляд от шлюпки, предоставить её собственной судьбе.

Вдалеке прямо по курсу — наконец-то! — серые левиафанские щупальца на небе будто бы расступаются и позволяют на пару мгновений разглядеть заветную тёмную полоску на горизонте. Суша! Их спасение!

Им нужно дотащиться до неё галфвиндом, и пока поставлен лишь зарифленный потрёпанный грот, тяги точно не хватит — буря их настигнет. Надо приводить аварийный топсель в порядок — и поскорее.

Улучив момент, он протягивает ладони и хватает парус, отчаянно бьющийся на ветру. Он вырывается из рук, будто белая раненая птица, но Хэмфри не выпускает. Он комкает плотную ткань наспех в небрежные складки, отдирает совсем безнадёжно прохудившиеся куски. По крайней мере шкот ещё уцелел и шкаторина на месте — этого хватит, пусть это будет больше уродливый огрызок, а не парус.

Хэмфри машет рукой, указывает на парус — Адам его понимает. Он тут же кладёт руль на ветер, чтобы облегчить Хэмфри задачу, и в этот раз «Провидение» отвечает куда более покладисто, почти как исправный корабль.

Хэмфри торопится, но проворачивает всё гладко: пролезает дальше по гафелю вперёд, закрепляет и обтягивает шкот, поднимает на фок куцый парусиновый треугольник. Адам правит курс — и вот их новый парус больше не полощет, а потихоньку наполняется ветром, и «Провидение» идёт заметно бодрее.

Но океан не устаёт напоминать Хэмфри, что идут они сейчас по лезвию бритвы. На них летят короткие хищные шквалы, хотят завалить судно набок и растерзать его в щепы. Но Адам кричит команду, и Хэмфри понимает его без труда даже сквозь рёв ветра и воды. Всякий раз он успевает перенести аварийный топсель, чтобы Адам в ту же секунду переложил руль, — и всякий раз «Провидение» успевает развернуться к ветру правильным углом, и переваливается через высокие волны, не зачерпнув пробоиной воду.

В темноте надвигающейся бури со своей жуткой высоты Хэмфри почти не видит Адама: только влажные отблески спиц на руле и высокий силуэт, иногда высвечиваемый вспышками молний. Он может только полагаться на команды. Но скоро он перестаёт в них нуждаться — он словно бы предчувствует, что и когда Адам прикажет, и вовремя готовится. Готовится, но не выполняет: потянуть шкот слишком рано чревато ничуть не меньшей бедой, чем опоздание. Нужна идеальная слаженность, иначе они не удержат свою отчаянную пляску на лезвии и сгинут в буре.

Почему-то ему нисколько не страшно.

Хэмфри удерживается на месте только на одних носках сапогов, зацепившись ими за шаткую балку рангоутного дерева, балансируя над пропастью. Ему должно быть трудно, но он не чувствует никакой тяжести, будто гравитация не имеет над ним власти. Он мчится вперёд, взлетая на волнах в штормовое небо, пока Адам упрямо прокладывает их обречённой посудине путь к спасению.

Задача Хэмфри — держать налетающие на них шквалы в узде, не позволяя им сорвать аварийный парус. И Хэмфри смотрит на тёмную мелко вспененную воду — верный знак летящего на них шквала — с нетерпеливым предвкушением, и каждый выигранный поединок и бешеным порывом ветра распаляет это предвкушение только больше. Укрощать шквалы для Хэмфри почти что легко, и держаться на балке, едва прибитой к фок-мачте, — тоже легко. Так легко, будто Хэмфри не человек вовсе из плоти и крови, а древний могучий дух, которому сами Борей, Нот и Зефир приходятся роднёй.

Впереди, в те редкие моменты, когда линию горизонта не заслоняет очередная идущая на них высокая волна, Хэмфри всё чаще замечает ломаные очертания низкой тёмной громады. Нет, это не облако — ведь громада не меняет своего местоположения, и очертания всякий раз остаются прежними. Это земля! Уже совсем близко!

У них с Адамом всё получается! Всё получится!

Как же ему этого всего не хватало. Здесь, у шторма в пасти, на головокружительной высоте, Хэмфри наконец-то чувствует себя по-настоящему собой. Даже больше, чем всего лишь собой: он знает, что часть его души — внизу, на юте, у штурвала. И ему почти верится, что если он закроет глаза, он ощутит руки на холодных мокрых спицах, почувствует чужую боль в плече, — настолько глубоко Хэмфри и Адам проросли друг в друга.

Хэмфри улыбается. Хэмфри хохочет. Вот теперь-то он понимает, почему Адам на «Призраке» — уже, кажется, целую вечность назад, — хохотал, готовясь к скорой встрече с ураганом. Тогда Хэмфри испугался, увидев его таким. Но Хэмфри боялся слишком многого: он боялся Волка Ларсена, он боялся того, что чувствовал, когда видел Волка Ларсена. А больше всего Хэмфри страшился себя самого. Но это прошло. Сейчас Хэмфри смотрит вперёд и ничего не боится.

Он вновь ослабляет шкот, готовится переставить парус под следующий шквал. Заученным движением подставляет спину к наветренному борту — именно оттуда придёт порыв, — чтобы удержаться было проще.

И валится с балки, когда ветер врезается ему в лицо лобовым ударом локомотива на полном ходу.

Шкот всё ещё в руке, — только из-за него Хэмфри и спасся. Вышедший из-под контроля топсель опять полощет и хочет вырваться, стряхнуть с себя Хэмфри прямо в пропасть, но он не позволяет. Он кое-как подтягивается обратно и туго закрепляет, обдирая пальцы, рвущийся шкот на кнехте, только бы унять парус.

Что происходит?! Хэмфри не успевает осмотреться — на него обрушивается сплошная стена ливня, и он едва уклоняется от гафельного блока, летящего в голову. «Провидение» даёт чудовищный крен, и стеньга трещит и стонет с омерзительным скрежетом. Хэмфри не рассчитывал крепление под лобовое столкновение с ураганом. Оно вот-вот не выдержит!

Чернота бури скрывает всё, дождь заливает глаза, но Хэмфри по памяти нащупывает рангоутные балки и вслепую продирается сквозь ледяной ветер, лишь бы успеть стабилизировать стеньгу.

Хочется чуть ли не плакать от обиды. Они же успели! Они же почти спаслись! Но случилась вопиющая подлость, и ураган развернулся, закручивая свой зубастый фронт к «Провидению». На них больше не летят одиночные короткие шквалы, аварийное судно терзает вся жуткая мощь, и «Провидение» не справляется, кренится всё больше.

Есть ли у них ещё шанс на спасение? Если стеньга сейчас вылетит, то точно не будет никакого.

Рыхлое крепление разваливается у Хэмфри прямо в закоченевших руках, сдаваясь под весом стеньги, но Хэмфри ещё борется. Из остатков сорванной оттяжки он мастерит ещё одну петлю, накидывает её поверх скобы. Торопится, пока крепление не разошлось окончательно. Сердце колотится в груди так отчаянно, что заледеневшим было рукам становится невыносимо горячо, и Хэмфри вцепляется в трос до поломанных ногтей. Он боится, что точно проиграет сожравшей их буре, но — не иначе как его молитвами — стеньга вновь стоит в гнезде смирно, а аварийный парус всё ещё на месте. Его до сих пор не сорвало.

Но на этот раз ничего из этого не помогает. Подветренный борт вот-вот зачерпнёт воды, но «Провидение» всё никак не выпрямится. Одна высокая волна — и они точно перевернутся.

С огромным трудом Хэмфри, задыхаясь от бешено задувающего, не позволяющего сделать ни единого вдоха, ветра, поворачивается к корме и напряжённо всматривается в мутную стену дождя. Только сейчас он впервые по-настоящему холодеет от ужаса.

Адам всё ещё у штурвала, всё ещё борется. Но его левая рука беспомощно повисла, прижатая к плечу, и он хватается за спицы колеса только правой, наваливаясь на штурвал всем телом, пытаясь отжать его и привести судно к ветру отчаянными рывками. Адам проигрывает эту битву, и градус за градусом, но спицы крутятся вправо, зарывая пробитый нос «Провидения» всё глубже под воду, усиливая крен.

Прийти на помощь некому — все на баке, заняты на насосах. Продраться по палубе сквозь такую бурю невозможно. Ещё минута — и они точно потонут.

Если только…

Хэмфри смотрит на натянутый от стеньги вниз, почти что к самому шкафуту бакштаг. От скобы, к которой он крепится, до штурвала — всего-то пять футов. Выдержит ли? Хэмфри сам только что крепил его к поломанной стеньге на небрежный полуштык…

Выбора нет. Должен выдержать.

Хэмфри наскоро обматывает ладони рваной парусиной, хватается за канат, сцепив руки покрепче, и, не позволяя себе ни одной лишней секунды на размышления, прижимает колени к груди, отдавая себя на милость силе тяжести.

Он несётся вниз, крепко зажмурившись. Голова больно ударяется о брус, щепы впиваются ему в спину, а ветер, крен «Провидения» и беспощадная гравитация швыряют его из стороны в сторону с яростью, похожей на ярость ребёнка, трясущего в руках надоевшую тряпичную куклу.

Хэмфри сжимает пальцы покрепче, но жжение даже сквозь парусиновую тряпку невыносимо. Он пытается расслабить хватку, но бакштаг вздрагивает и чуть не сбрасывает его с себя. Хэмфри не сбежать от агонии, а проклятый спуск никак не кончается и точно вот-вот выломает ему пальцы.

Он цепляется за неровность на жёстком канате, — это не первый раз, и Хэмфри думает, что удержится. Он делает всё, чтобы удержаться. Но левую ладонь распарывает такой болью, что Хэмфри выпускает руку. Правая тоже уже не держит, и он падает на верную смерть, но пролетает не больше пары футов.

Хэмфри ударяется о мокрые доски — и тут же всё ещё вслепую хватается за первый же попавшийся выступ, лишь бы не сползти вниз к воде по накренившейся под чудовищным углом палубе. Он наконец открывает глаза и видит, что держится за такелажную скобу — ту самую, у кормового края шкафута, к которой приделан стень-бакштаг. Значит, штурвал совсем близко!

К юту ему приходится ползти по-паучьи, цепляясь за каждый выступ люка, крюк или нагель — на ногах при таком крене он уже не удержится. Ливень прибивает его к палубе, едва даёт пошевелиться, и всё же Хэмфри нащупывает ступеньку за ступенькой, ведущие на ют. Он поскальзывается, прикусывает язык, но не останавливается ни на миг. Проклятый ливень никак не хочет расступаться, но Хэмфри отчаянно прислушивается и узнаёт наконец заветный, отлично ему знакомый, скрип штурвала. Он видит смутные очертания колеса и навалившегося на него человека — вот он, Адам. Жив! Хвала Всевышнему, он ещё жив!

Хэмфри хватается за скользкие спицы, дёргает их, чтобы опустить задранную подветренную сторону и вытащить пробоину выше ватерлинии.

— Я здесь! Адам! — кричит он.

Хэмфри никак не может знать, услышал ли он. Он очень надеется, что услышал, ведь тёмная фигура с другой стороны колеса резко выпрямляется, отжимая спицы с новой силой. Штурвал резко вздрагивает и наконец-то поддаётся — но лишь на жалкие пару градусов.

Хэмфри повисает всем своим весом на чёртовом колесе, перебирает спицу за спицей, подтягивая себя кверху. Но как бы он ни дёргал их на ветер, лишь бы провернуть колесо ещё больше, оно остаётся равнодушным к любым его попыткам.

Держать равновесие на скользкой, накренившейся палубе оказывается куда тяжелее, чем на тридцатифутовой высоте, но Хэмфри кое-как всё же встаёт на ноги. И наконец-то видит Адама — он упирается правым боком в штурвал, удерживая его, не давая ему закрутиться под ветер. Жилистая рука со вздувшимися от предельного напряжения венами упрямо сжимает спицу колеса.

Адам поднимает голову. Он смотрит прямо на Хэмфри, но в кромешном мраке бури Хэмфри едва ли видит его лицо. Если он что-то и кричит, Хэмфри никак не может услышать. Всё, что Адам хочет сказать, Хэмфри может прочитать только по яркому, решительному блеску его больших глаз.

Но даже этого хватает, чтобы на душе тут же стало легче. Хэмфри знает, что делать.

И когда Адам отпускает спицу, он без малейшего промедления перехватывает её и тянет на себя, позволяя ему взяться за спицу ниже и сделать мощный рывок. Дьявольское колесо наконец-то поддаётся и прокручивается сразу градусов на десять, не меньше! Получилось! Волны наконец-то больше не заливают их подветренный борт.

Но нет времени радоваться. Им приходится повторить этот изматывающий, требующий предельной слаженности трюк ещё и ещё. Каждый раз Хэмфри боится, что не удержит, но вовремя схватывает и отжимает спицы опять и опять дрожащими, горящими от боли руками. Но каждый рывок выторговывает «Провидению» несколько градусов ближе к горизонту, несколько дюймов прочь от гибели, пока править наконец-то не становится легче. Судно выравнивается.

Больше не требуется бороться, лишь бы только устоять на ногах. Со всех сторон их заливает всё тот же непроглядный ливень, сводящий любую видимость на нет. Где земля? Близко ли? Этого Хэмфри знать никак не может. Ясно только, что беда отступила. Остаётся только держать судно к ветру и молиться, чтобы он больше не менялся, — поменять курс они больше не могут, ведь к парусам встать больше некому.

Адам делает резкое движение — одним дёрганым взмахом поднимает раненое плечо и кладёт руку на спицу. Хэмфри собирается крикнуть ему, чтоб поберёгся, но опаздывает: он уже пошатывается и удерживается на ногах только потому, что Хэмфри вовремя подставляет ему плечо, позволяя на себя опереться. Адам принимает его помощь, и знакомая приятная тяжесть его тела вжимается в Хэмфри. Но руку со спицы он с обычным своим упрямством так и не убирает.

Хэмфри позволяет себе оторвать взгляд от мутного чёрно-серого горизонта, чтобы поглядеть на него. Убедиться, что он в порядке.

Оказывается, Адам уже смотрит прямо на него.

Хэмфри боялся увидеть его лицо искажённым от боли, но вместо этого видит, что его глаза сверкают торжеством, уголки губ приподняты, а жёсткие черты чуть смягчились, пусть и не потеряли своей решительности. Адам смотрит на Хэмфри, и в груди даже под ледяным дождём разливается тепло.

До чего же он невыносимо близко! Хочется сделать ещё шаг, оторвать руку от штурвала, коснуться…

Их отвлекают опасные громкие хлопки — зарифленный грот нехорошо заполоскал на переменившемся ветру.

Адам тут же поворачивается и корректирует курс, а Хэмфри обнаруживает, что до сих пор глупо таращится на него, не желая принимать разочарование. Какой он идиот! О чём он вообще думает? Он тут же исправляется. Опасность не миновала, и нужно всё своё внимание устремить на безнадёжно-серый, без малейшего просвета, океан.

Хэмфри вглядывается вперёд во все глаза, и всё же нелепая обида не отступает. Зачем он замешкался? Нельзя было отвлекаться! Или — наоборот — нужно было притянуть его к себе, тогда они бы может и успели… Кто знает, будет ли ещё шанс? Они мчатся сквозь серую мокрую мглу, в любой момент их может захлестнуть исполинская волна, погубить сдвинувшийся ветер, насосы могут отказать… Выберутся ли они? Что, если нет?

Что, если Хэмфри только что пропустил последнюю возможность?.. Его очень тянет вновь обернуться к Адаму, исправить ошибку поскорее, — но что, если он тогда сдастся раньше времени? Хэмфри не позволяет себе обернуться. Нужно бороться до последнего.

Он стоит, не сводя глаз с горизонта, на котором всё по-прежнему неумолимо пусто. Адам рядом — они по-прежнему вместе, держат штурвал рука к руке, и Хэмфри всё так же подставляет ему плечо, позволяя на себя опереться. Даже если они проиграют — они останутся вместе. И ничто — даже самая жестокая буря, даже самая злая судьба, — этого не изменит.

Хэмфри всё ждёт заветной суши, напрягает зрение до рези в глазах. Он концентрируется настолько, что не сразу замечает перемену: рядом вместо сплошного шума ливня и завываний ветра он теперь слышит тяжёлое частое дыхание Адама. Буря отступает.

Их многострадальный корабль идёт ровно. Волны больше не пытаются залить палубу и отодрать доски от повреждённой обшивки, а мягко плещутся за бортом.

— Гляди, — говорит Адам, но Хэмфри, как ни старается, не понимает, куда смотреть. Впереди нет ничего, кроме прежней непроглядной серой мглы.

Адам коротко кивает в сторону, и только тогда Хэмфри замечает, — левее, чем он предполагал, — пробивающиеся сквозь туман заветные очертания скал, берега и гряды хвойных деревьев. Крохотный островок, и в другой раз Хэмфри наверняка бы посчитал его убогим, но сейчас он кажется едва ли не восьмым чудом света. Их чуть отнесло, но они доберутся через каких-то полчаса.

Краем глаза Хэмфри замечает, что Адам до сих пор вцепляется в штурвал обеими руками — и здоровой, и больной, — изо всех сил, до побелевших костяшек.

— Всё в порядке. Можешь отпустить, дальше я поведу, — шепчет он, тянется и накрывает его ладонь своей.

Его рука, как и всегда, жёсткая и горячая, до сих пор мелко дрожит от напряжения. Хэмфри позволяет себе чуть провести пальцами по тёплой коже, и Адам тут же согласно, почти послушно, расслабляется.

Он кивает и точно хочет сказать что-то ещё, но их прерывают радостные крики с бака.

— Земля! Мы живы, чёрт возьми!

Хэмфри видит пару измождённых, серых от только что пережитого страха лиц, осторожно высовывающихся из люка. Мгновение спустя уже дюжина насквозь вымокших моряков высыпает на палубу. С боязливым недоверием они оглядываются по сторонам, перешёптываются, топают по палубе сапогами и тут же отскакивают в сторону — точно ждут, что судно у них под ногами вот-вот развалится. Но «Провидение» не разваливается.

— Мистер Ларсен, сэр! Вот это вы нас вывели!

В следующее мгновение толпа — не только моряки с «Провидения», к ним присоединяются и бывшие трюмные заключённые Смерти Ларсена — обступает Адама плотным восторженным кольцом. Хэмфри отпускает его, оставаясь наблюдать у штурвала.

— Вот это моряк! Вот это работа! — со всех сторон раздаются вразнобой крики. — Вы всех нас спасли!

Адам оглядывается по сторонам, часто моргая. Хэмфри впервые видит его настолько растерянным. Но, похоже, что принимать похвалу и благодарности за по-настоящему смелый и бескорыстный поступок ему приходится впервые в жизни, и он совершенно искренне понятия не имеет, что ему с этими восторгами делать.

Кто знает, может в иной раз он бы и обратил всё в жестокую шутку, но сейчас он точно слишком вымотался, чтобы опять выстраивать свой обычный циничный фасад. Его загорелые щёки темнеют от прилившей крови, а Хэмфри не может сдержать широкой улыбки, глядя на него. Для него Адам выглядит сейчас совершенно умилительно.

Сквозь всеобщий возбуждённый гомон раздаётся негромкий, но отлично поставленный начальственный голос:

— Трижды ура мистеру Ларсену! — командует вставший неподалёку от шкафута капитан Бэллами, и все на палубе радостно, пусть и немного вразнобой, следуют его приказу.

Хэмфри с удовольствием к ним присоединяется и кричит во весь свой охрипший голос. Он пару раз путается, выкрикивает не то и не вовремя, но его ошибку никто не замечает.

— Я… — Адам, всё ещё заметно смущённый, наконец находит, что сказать. — Поймите, в одиночку я бы ни за что не справился. Хэмфри!

Все взгляды обращены к штурвалу, и Хэмфри ничего не остаётся, кроме как передать колесо кому-то из матросов, и пройти через расступающихся, пристально разглядывающих его, людей.

Он очень боится услышать издёвки и улюлюканье, но все молчат. Хэмфри косится на Адама — у того на лице по-прежнему ни сожаления, ни сомнения. В это же время как самому Хэмфри почти что хочется устроить ему порядочную взбучку за то, что он позвал его прямо под десятки тяжёлых подозрительных взглядов. Сделал центром внимания людей, которым Хэмфри ни в коем случае лишний раз попадаться на глаза не хотел бы.

— А ты неплохо сработал, Хэмп, — качает головой тот самый штурман, который не далее, как несколько часов назад, предлагал его пристрелить. — Я от тебя не ожидал, что ты вообще-то славный малый. С причудами, но славный.

— Да, мистер Ван-Вейден, вы отличный марсовой, — соглашается с ним капитан Бэллами. — Ура мистеру Ван-Вейдену!

И люди действительно отдают Хэмфри его порцию «Ура!» — пусть скромнее, чем Адаму, но уверенно, в полную силу и без тени издёвки. Хэмфри стоит рядом с Адамом рука об руку, — и все здесь знают, кто они такие. Знают, что именно их связывает. И всё равно готовы чествовать их обоих.

Хэмфри поднимает голову и расправляет плечи. Гордость — настоящая, заслуженная гордость — вытесняет из груди страх, и он делает глубокий облегчённый вдох.

Адам тянет руку, собираясь положить её Хэмфри на плечо, но, скривившись от боли, прижимает её обратно к боку. Его же нужно срочно осмотреть!

В этот раз он — наконец-то! — больше не сопротивляется, соглашается повернуться и показать Хэмфри плечо.

— Я не уверен, что смогу определить правильно, — бормочет Хэмфри, стараясь дотрагиваться как можно осторожнее. — Я же давно…

Он замолкает. Он думал, что его подзабытых врачебных познаний не хватит, но одного лишь прикосновения к горячей от начавшегося воспаления спине оказывается более, чем достаточно.

— Боже правый, — невольно вырывается у Хэмфри, — да у тебя же плечо вывихнуто!