20. Напролом

— …Я пришёл за тобой.

Нет, ему всё-таки не мерещится от тоски и безнадёги. Хэмфри действительно неведомым образом притащился через океан, разыскал «Македонию», забрался в самое сердце логова брата и стоит сейчас прямо перед ним — торжествующий, взволнованный, красивый даже со свежими кровоподтёками и перепачканным сажей лицом. Даже ещё красивей, чем то, каким его Адам запомнил.

Но как?.. Как, чёрт возьми, Хэмфри удалось сюда пробраться?

Адам хочет шагнуть к нему, хочет кинуться ему в ноги и просить прощения за то, что был такой жалкий трус, за то, что ушёл. Хочет загрести в объятья, завалить вопросами, отчитать за то, что рисковал так зря и глупо. Объяснить, как надо было…

Он хочет так многого сразу, но ничего нельзя. Если он потратит оставшееся время, как ему мечтается, — их просто убьют. Убьют в тот самый момент, когда счастье вдруг оказалось на расстоянии протянутой руки.

Адам отводит взгляд от Хэмфри, который всё ещё смотрит на него с радостью, с невыносимой надеждой.

— Брат меня ищет, — пытается он объяснить. Недолго думая, он суёт растерянному Хэмфри в руки револьвер и с полдюжины пачек патронов.

Не теряя ни секунды, он протискивается мимо Хэмфри, указывает ему коротким жестом, чтоб посторонился, и подтаскивает тяжёлый письменный стол к двери. Он очень хочет управиться потише, но получается так, как получается, и со стола сыпется на пол всякий хлам. Такой жалкой баррикады, конечно, недостаточно, и Адам пододвигает книги — те, что побольше и поувесистей, к краю стола, под дверную ручку. Если её будет не повернуть, они с Хэмфри выиграют ещё пару минут.

Почему он оказался таким тупицей и схватил с собой из оружейной лишь один жалкий револьвер?

На самом деле он не рассчитывал всерьёз воевать с братом и куда-то с боем прорываться. Он на самом деле даже выбираться с «Македонии» живым не рассчитывал. Только хотел запереться у себя и утащить с собой в ад столько бандитов, сколько получится — с братом или без. Очистить весь белый свет от самого себя и от чёрного, коптящего небеса дыма «Македонии» напоследок.

Он уже смирился, что умрёт. Он не собирался мешать бунтовщикам, желавшим проломить ему башку, — всё равно брат бы его вот-вот вычислил и точно бы пристукнул за намеренный саботаж. Адаму, в общем-то, давно стало всё равно. Он будто каждый день всё глубже погружался под чёрную, мутную воду и уже окончательно потерял из виду путь назад, к поверхности.

Но сейчас он видит перед собой Хэмфри — и будто сквозь омут, в котором он безропотно тонет, сверху пробивается луч света. Почти уже угасшее сознание вновь хочет бороться, лёгкие вновь горят от жажды воздуха, а мускулы мобилизуются. Хочется жить! Господи, как же невыносимо хочется жить! Так сильно, как никогда ещё не хотелось!

Адам готов поверить в кого угодно бога, готов молиться всем и сразу, лишь бы им с Хэмфри оказалось позволено выбраться из этой передряги живыми. Он сейчас спешно соображает, что делать, как выжать из их препаршивого положения больше шансов, но сообразить не получается ничего.

Пусть патронов у них много, но для двоих с одним револьвером в этом никакого толку. А в дверь вот-вот начнут ломиться — Адама ищут, и брат точно ни в коем случае не спустит ему с рук саботаж.

Возможно, конечно, пушка рванёт быстрее. Адам по пути в оружейную успел открутить клапан. А после всё считал про себя выстрелы и насчитал уже с четыре. На последнем палуба под ногами как раз начала нехорошо вибрировать. Значит, опора дестабилизировалась уже достаточно, ещё один выстрел — и точно рванёт. Трюм наверняка пробьёт, и палубный настил разворотит, но что будет с кормовой частью судна, с его каютой? Если раньше Адам всей душой ждал этого взрыва, то сейчас он почти что надеется, что просчитался и что конструкция выдержит нагрузку даже без клапана.

В любом случае, в запасе не больше нескольких минут. Нужно срочно придумывать, что делать, чтобы выжил хотя бы Хэмфри. Может, они доберутся как-нибудь до шлюпки? Адам, правда, успел бросить взгляд на барометр в рубке, и увиденное ему совсем не понравилось. Скоро море разгуляется, и лучше бы туда на шлюпке не соваться — но другого шанса нет.

Он хватает за спинку деревянный кабинный стул, ломает об колено — в руке остаётся ножка с выдранными гвоздями. Не бог весть какая дубинка, но сгодится. Идиот, конечно, что не додумался взять с собой ничего для ближнего боя.

— Адам, — голос Хэмфри заставляет обернуться, когда он подбрасывает импровизированную дубинку в руке. — Но ты же стреляешь намного лучше, чем я. Тогда почему?.. — Хэмфри неуверенно вертит револьвер в руках.

— А ты разве умеешь драться? — вопрос звучит куда резче, чем Адам рассчитывал, но объясняться он не успеет.

Он злится сейчас вовсе не на Хэмфри — на себя он злится куда больше.

Останься бы он тогда с Хэмфри, ничего из этого дерьма не случилось. Но их ищут, идёт шторм, пароход вот-вот рванёт, а они заперты вдвоём в тесной каютке почти что с голыми руками. Если бы он хотя бы научил его драться как следует… А ведь давно хотел бы! Но Адам не научил: всё откладывал на потом, думал, что время ещё найдётся. Но времени не нашлось, а навык нужен срочно.

— Нет, не умею… — отвечает Хэмфри и покорно распихивает патроны по карманам и принимается заряжать револьвер.

Адам шагает к нему и, стараясь ничем не выдавать того, насколько ему на самом деле страшно, как можно осторожней кладёт Хэмфри руку на худое плечо. Он очень надеется, что это будет не последний раз, когда ему доведётся прикоснуться к Хэмфри.

— Послушай меня внимательно, — он хочет звучать спокойно, но получается из рук вон плохо. Голос не слушается и дрожит. — Скоро сюда вломятся, но, если я не просчитался, взрыв тоже будет скоро.

— Взрыв? На самой «Македонии»? Откуда ты… Что ты здесь делал?

— Я тоже не бездельничал, но это история для другого раза. Скажи мне лучше, тебя кто-нибудь на пути сюда видел?

Хэмфри мотает головой.

— Хорошо. Тогда прячься, — он соображает, какое место окажется дальше всего от предполагаемого взрыва, — вот здесь, за кроватью. После, как всё отгремит, нужно бежать к правому борту, ближайшую к нам шлюпку найдёшь возле миделя. С юга идёт буря, так что курс будем держать на запад.

— Подожди, — сомневается Хэмфри. — А что, если взрыва не будет?..

— Будем справляться своими силами. Нас всего двое, но с узкой заваленной дверью это не так важно.

— Но если… Что, если не получится?..

Хэмфри запинается, прячет глаза, но Адаму ясно, что он имеет в виду.

— Никто не знает, что ты здесь, так? Значит, переждёшь, пока здесь в каюте всё не уляжется, и дальше сделаешь, как я сказал.

К их двери приближаются шаги, но Хэмфри совсем не до того. Очень не вовремя он решает возмутиться:

— Что?! Но я пришёл за тобой! Я тебя не брошу!

Адам зажимает ему рот рукой, приказывая быть тише.

— Не валяй дурака, делай как я скажу, — говорит он шёпотом. — Они убьют тебя при первой же возможности, как только заметят. У тебя нет шансов, если тебя заметят. Стреляй только в том случае, если ты точно свою позицию не выдашь — и тогда уж не медли. Хотя не сказать, чтоб тут я в тебе сомневался…

За ручку двери дёргают. Доносится приглушённая ругань.

Время вышло. Он даже не шепчет — одними лишь губами беззвучно командует: «Прячься!». На этот раз Хэмфри, к счастью, не спорит, а послушно исчезает за спинкой кровати.

Света у них нет почти никакого — только хмурые утренние сумерки из каютного окна, но лампу зажигать нельзя: он не собирается рисковать и выдать тем, кто за дверью, Хэмфри или себя.

Он встаёт к двери, в щель между стеной и столом. Так себе позиция: зажмут запросто, если не повезёт, но поздно об этом думать. Напоследок он ещё пару раз подбрасывает свою импровизированную дубинку в ладони, чтобы примериться. Ножка стула отломилась кривовато, и центр тяжести совсем не там, где нужно. Зато торчащие из неё гвозди делу определённо помогут, и случится это точно очень скоро. За ручку больше никто не дёргает — по двери рубят топором.

Прямо над замком рубят, сволочи, в самом слабом месте — увы, брат совсем дураков не нанимает. Адам, будь он на их месте, с другой стороны двери, поступил бы так же.

А пока ему приходится смотреть, как топор с пары ударов пробивает брешь в пусть добротной, но отнюдь не самой прочной двери и врезается в приставленную к ней вплотную столешницу. Скоро от стола не будет никакого проку, но сейчас ещё держит. И ему пока ничего не остаётся, кроме как стоять и выжидать. Всё ещё рано.

Адам бросает короткий взгляд внутрь полутёмной комнаты: Хэмфри тоже не высовывается. Это хорошо.

Удары становятся реже, но отчаянней, за дверью явно устали. Прислушавшись, Адам различает ругань. Он знал, что так и будет — древесина всё ещё слишком плотная, чтобы запросто прорубить в ней дыру. Теперь те, кто за ним пришли, это тоже поняли.

Будто в подтверждение его догадки топор опять вгрызается в дверь — в этот раз с утроенным остервенением, но щель шире не становится. Весь удар берёт на себя многострадальная столешница.

— Ну?! Мы не можем торчать здесь весь день! — отчётливо слышится за дверью.

По стуку сапогов он понимает, что кто-то отходит, чтобы как следует разбежаться — ох и не завидует Адам этому бедолаге. Он хватает дубинку покрепче, прижимается к стене и замахивается посильнее.

А вот сейчас как раз пора.

Мгновение спустя дверь сотрясается от удара — кто-то там очень старается и налегает на неё всем телом. Пролом трещит, от него выскакивают щепки, и щель таки проламывается. Среди разлетающегося во все стороны дерева Адам ловит взглядом смазанное движение тёмного силуэта — вот оно, человеческое тело, именно то, что ему и нужно. Именно туда Адам и всаживает дубинку со всего размаху.

Он слышит истошный крик.

Дубинка попала в плечо, гвозди врезались в самое мясо — и теперь дурак, наскочивший ему на дубинку, рвётся, что есть сил, обратно наружу. Но Адам не собирается выдёргивать её из плеча, — чем больше его жертва побарахтается, тем меньше охоты у остальных будет лезть к Хэмфри и к нему. Если совсем повезёт, они и вовсе струсят.

Дурак кричит и рвётся, щепки впиваются в рану и причиняют ещё больше мучений, — но главное, что дверь ещё держится. Адам чувствует на себе осуждающий взгляд Хэмфри, но решает не обращать на него внимание. Поспорят они как-нибудь потом — а пока у них по меньшей мере пятеро головорезов на хвосте. Вернее, четверо: один с развороченным плечом в счёт больше не идёт.

По дубинке вниз стекает липкая тёплая кровь. Адам перехватывает её поудобней, чтобы не дать пальцам соскользнуть, и вжимает посильнее в раскромсанное плечо, но вскоре раненого дурака всё-таки вырывают обратно. Дыра теперь шириной дюймов эдак в семь, а закрывать её нечем.

— Проклятье! — доносится за дверью сквозь вопли. — Где винтовка? Шевелитесь!

В дыре мелькает ствол, и Адам готовится вырывать ружьё из рук. Но выстрел раздаётся быстрее — выстрел не из-за двери, а из глубины каюты. Это Хэмфри, умница, зря времени не теряет.

Ствол испуганно прячут обратно.

— А ну всем отойти подальше!

Подстрелил ли Хэмфри кого? Неясно — за дверью слышатся вопли и стоны, но это, скорее всего, всё прежний бедолага.

— Я думал, что он стоит сбоку! Как же он тогда стреляет? Это невозможно…

— Да дьявол он, вот и возможно! Отойдите все от двери!

— И что делать?

— Бросим туда бомбу?

— Сдурел?! Ты Смерти Ларсену корабль разворотить собрался? А мне потом отвечать?

Они, похоже, растерялись. И пока они мешкают, настало самое чёртово время брату стрельнуть из пушки ещё хоть раз, чтобы на «Македонии» наконец-то рвануло как следует. Но, как назло, всё абсолютно гладко, и топот прямо под дверью никуда не девается.

Дверная рама вздрагивает — они клин, что ли всадили? Кажется, это действительно так: с мерзким хрустом дверь поддаётся, а поломанный стол её больше не держит. Адам одним пинком откидывает бесполезный стол прочь, а сам подскакивает к двери и наваливается на неё всем весом, упирается ногами, вжимается спиной, только бы держалась на месте.

С другой стороны не сдаются, вклиниваются с новым остервенением — мало того, что держать дверь больно настолько, что кажется, будто ему вот-вот расплющат позвоночник, так ещё и позиция получилась отвратная. Возле замка теперь зияет дыра, и Адам вынужден прижиматься со стороны дверных петель, удерживая дверь на месте, неудобно выворачивая левую руку. Но он сцепляет зубы и терпит.

В полутьме из-за кровати показывается лохматая макушка Хэмфри. Чёрт подери, он сюда, что ли собрался?!

Стой! Стой бога ради!

Адам едва ли может говорить, он то ли шепчет, то ли хрипит, то ли просто едва шевелит губами и отчаянно гримасничает. Но Хэмфри, кажется, его каким-то чудом понимает — макушка прячется обратно. Тем лучше — оттого, что он себя выдаст и побежит прямо туда, где скоро должно грохнуть, проку никакого не будет. Адаму меньше всего сейчас нужна его выручка или его дурацкое геройство.

Рука давно онемела и едва слушается, Адам переставляет ноги, чтоб перехватиться поудобней, но тут же оказывается жестоко наказан — он едва не поскальзывается на одной из разбросанных по полу тетрадей, и дверь рывком подаётся внутрь аж на добрых четверть дюйма. Приходится оставаться на месте. Проклятье! Господи, долго это ещё продлится? Ведь нужен всего лишь один выстрел из пушки, будь он неладен! Когда же, когда?..

Наконец-то, не иначе как вечность спустя, пол вздрагивает под ногами — братец всё-таки соблаговолил приказать стрелять. Звук стихает, и на мгновение Адам боится, что действительно просчитался и ничего не будет, но вибрация под ногами возвращается — мелкая, и противная, и теперь с противным звуком дребезжит даже подвешенная к потолку лампа. Вот оно! Скоро рванёт!

Но что делать? Адам не может просто так отпустить дверь — в каюту тут же вломятся и перестреляют их обоих в мгновение ока. Он шарит взглядом по ходящей ходуном каюте — видит только встревоженного Хэмфри, но совершенно ничего, чем можно было бы подпереть дверь. Нужно ждать. Ждать и держать, даже когда все инстинкты кричат ему убираться отсюда прочь.

Но он заставляет себя оставаться на месте. По-прежнему вжимается в дерево, но напрягает все свои чувства — нужно понять, когда бежать, прежде чем будет слишком поздно. Он чувствует, как где-то внизу слышится глухой металлический гул, значит корабельные кишки заворотило окончательно. Ещё подождать с минуту — и точно бежать.

-— Адам! — прямо перед ним вдруг возникает бледное лицо Хэмфри. — Отойди оттуда!

Чёрт, почему он сюда сунулся? Адам сделал всё, чтоб Хэмфри оставался в безопасности, а он всё пускает по глупости коту под хвост.

— Пожалуйста! — Хэмфри пытается тянуть его за запястье от двери прочь. — Прошу тебя, отпусти! Адам!

Он силой воли заставил себя игнорировать жуткую тряску, звон и скрежет вокруг. Но пронзительный страх в голосе Хэмфри приводит его в чувство, мобилизует подавленные инстинкты. Адам слушается, позволяет Хэмфри схватить себя за запястье и утащить за руку внутрь комнаты.

Они успевают вовремя. Дверь за ними распахивается, и тут же гремит взрыв.

Спину обжигает волной жара, и их бросает на пол. Адам рефлекторно зажмуривается. Но, когда он вновь открывает глаза, Хэмфри по-прежнему рядом и держит его за запястье, пока поднимается на ноги, в руке по-прежнему зажата дубинка, а откуда-то сверху пробивается тусклый свет — значит, на палубу можно выбраться там. Хэмфри есть; чем отбиваться — тоже есть; выход — прямо перед глазами. Они всё ещё живы, а это уже куда лучше, чем то, на что он рассчитывал каких-то пять минут назад.

Он хочет встать, но левую сторону придавило всяким хламом — придётся чуть поработать, чтобы выбраться из завала. Что же, по крайней мере те, кто ломал дверь, — неважно, живы они или мертвы, но скорее всего мертвы — проблем больше не доставят.

Хэмфри тянет руку:

— Я тебе сейчас помогу…

— Пустое, — отмахивается Адам и, как пружина, бросает всё тело вперёд.

Одного рывка хватает, чтобы освободиться, но — чёрт! — левое плечо тут же ошпаривает болью. Весь сустав ощущается не пойми как. Совсем неправильно он ощущается.

— Адам, ты?..

— В порядке.

Сцепив зубы, чтобы не гримасничать лишний раз, и игнорируя беспокойство Хэмфри, он подносит левую руку к глазам. Пальцы гнутся, кисть слушается — уже сойдёт. А что больно, как будто это ему самому в плечо дубинку с гвоздями воткнули, — он потерпит как-нибудь. Это же не правая рука, а левая, а на всё остальное времени нет.

Адам выпрямляется во весь рост, берёт дубинку покрепче и заставляет себя взять ладонь Хэмфри в больную руку. Раскисать слишком рано. Пусть от хвоста они с Хэмфри отделались, но кто знает, что их ждёт наверху. Это, увы, только начало.

По груде обломков вылезти наверх совсем несложно, но всё же у самого выхода Адам позволяет себе зазеваться и очень по-глупому стукнулся плечом о жёсткие края. Хочется заорать, но он позволяет себе только выругаться сквозь зубы.

— Дай мне взглянуть, что с тобой… — доносится сзади голос Хэмфри, но он не обращает внимания.

Но Хэмфри не хочет угомониться и пытается пролезть вперёд — Адам загораживает ему проход спиной. Пока он не осмотрится, Хэмфри будет сидеть в укрытии.

Наверху всё примерно так, как он и предполагал. Толком ничего не видно — бледное едва вставшее солнце не разглядеть за смрадом и дымом, палуба просматривается едва ли на десять футов вперёд, а ветер швыряет в лицо пороховую копоть вперемешку с сырым туманом.

Он делает глубокий вдох. Да, шторм действительно идёт, тут даже ни на какой барометр смотреть не нужно. Адам чувствует тяжёлый ледяной воздух в каждом порыве ветра, он слышит притаившуюся силу бури в обманчиво смирном плеске волн. Он знает, потому что за всю жизнь, что проводишь в море, такое чутьё неизбежно вплавляется в самые кости.

Впрочем, шторм будет потом. А пока палуба прямо перед ними выглядит крепкой, тряски больше нет, а значит, что «Македония» как будто бы ещё держится.

Знать бы, куда подевался брат? Он совершенно точно целёхонек, в этом сомневаться не приходится, вот так запросто его породу не прихлопнешь. В последний раз Адам видел его на самом носу, у полубака, — дальше от кают на этом проклятом корыте уже некуда. Значит, есть шанс, что им повезёт и что по их с Хэмфри души Смерть Ларсен явиться не успеет.

Прищурившись, Адам различает, что дальше впереди, там, где шкафут, зияет чёрный глубокий пролом. Глубоко пробило, к самым нижним палубам. Он припоминает чертежи — там как раз трюм, а машинный отсек ближе к корме. Значит, двигатели точно особо не повредило, и «Македония» точно останется на плаву. Раньше Адам бы наверно разочаровался, что не смог подорвать эту адскую посудину окончательно. Но сейчас он больше рад, что времени в запасе достаточно — и до шлюпки добраться, и спустить её. Со своим подраным плечом он точно очень долго у блоков ковыряться будет.

Пора выбираться. Адам жестом показывает Хэмфри, в какую сторону им двигаться.

— Иди за мной, ни в коем случае не отставай. Только держись от шкафута подальше, а то провалишься, — предупреждает он, но зачем-то всё равно хватает Хэмфри за протянутую ладонь.

Это не только больно — а боль в плече никуда не делась, — это на самом деле ещё и очень глупо. Ведь случись что и будет какая драка, то придётся потратить драгоценные секунды, чтобы расцепить руки. Но даже со всеми этими разумными соображениями Адам не хочет его отпускать.

Они выкарабкиваются из завалов, и дым наконец-то поменьше лезет в глаза, можно смотреть не только прямо под ноги. У левого борта — ну надо же! — до сих пор болтается, притиснутый к «Македонии» крюками и сходнями, всё тот же многострадальный торговый барк, который атаковали накануне. Видно, что пушку пустили в ход вовсю — фок-мачта в степсе едва держится, такелаж совсем рваньё, рангоут переломан. Но, удивительное дело, эта рухлядь всё ещё не потонула.

Мало того, что не потонула — там, судя по выкрикам, разворачивается вполне себе оживлённая борьба. Понятное дело, они там взбодрились после взрыва, хотят, видать, отвоевать свою посудину обратно. Адам отворачивается и оттаскивает Хэмфри в противоположную сторону — пускай себе дальше воюют, им с Хэмфри сейчас совсем не до того, чтобы наводить справедливость.

Он держится подальше от разбитого шкафута, осторожно выбирает путь, чтоб не напороться на что-нибудь ненароком, но на всякий случай поглядывает на обломки в стороне. И не удивляется, когда привыкшие к дыму и туману глаза различают там человека — перемазанного в грязи, едва держащегося на ногах, но упрямо лезущего к свободе. Адам улыбается. Значит, до потолок трюма взрывом действительно пробило.

Хэмфри его тоже замечает.

— Что? Кто там? — он тут же наставляет револьвер, но Адам опускает его руку.

— Это бывшие расходники моего брата. Они к нам не лезут, и мы тоже не будем.

Те, кто в обломках, кажется, тоже заметили барк. Во всяком случае, тот, первый, что уже выбрался наверх, заметно радуется и, что-то возбуждённо прокричав, вытаскивает кого-то за руку из пробоины. Следом показываются другие — руки, головы, радостные вскрики. На поверхность один за другим лезут замученные уставшие люди, но все они тычут пальцами на качающуюся возле «Македонии» на волнах развалюху.

Адам жестом приказывает отойти Хэмфри в сторону. Лучше им не мешать, пока они спотыкаются, шатаются, но пробираются к левому борту.

— Но сколько их внизу? — спрашивает Хэмфри.

— Десятка три человек, не меньше.

— «Провидение» же и так набито под завязку… Что, если они перегрузят судно? Нужно…

Хэмфри делает шаг вперёд и собирается что-то крикнуть, но Адам, скривившись от нового гадкого приступа боли в плече, поднимает руку и придерживает его за рукав.

— А у тебя разве завалялась лишняя шхуна с полной оснасткой за пазухой?

Разумеется, они его перегрузят. А с надвигающимся штормом на полуразваленном барке верную погибель можно разве что отсрочить.

— Пойдём, — он делает шаг прочь, а Хэмфри без всякой охоты следует за ним, но хотя бы не сопротивляется. — Мы слишком зазевались, хотя сейчас у нас совсем не прогулка.

До шлюпки им уже рукой подать, Адам это точно помнит. Он же может разглядеть перед собой очертания балок, на которых она держится. Отлично! Похоже, что спусковой механизм в порядке, а значит, что и шлюпка тоже будет цела. Дело остаётся за малым.

Он чувствует движение сбоку. И тут же, не думая, отталкивает Хэмфри в сторону и швыряет всего себя наперерез что есть духу.

Адам врезается в костлявое и жилистое тело, жёсткое почти как дерево, да только, увы, куда более прочное — брат лишь слегка пошатывается, но на ногах стоит, подлец, всё ещё крепко. Раздаётся выстрел — мимо Хэмфри. Адам своим броском сбил ему прицел, так что он точно выстрелил мимо. Господи, лишь бы брат выстрелил мимо…

Краем глаза он видит знакомый силуэт возле шлюпобалки, но порадоваться не успевает. Брат её тоже видит.

— For helvede!датск. Проклятье! (буквальный перевод: “перед адом”) Никак твоя мерзкая крыса не сдохнет! — кричит он и опять вскидывает револьвер. — Её давно надо было извести, а ты опять прикрываешь!

Вместо ответа Адам бьёт дубинкой по его вытянутой руке, не особо целясь, — он знает, что не свалит брата с одного удара, прошлый раз научил. По крайней мере у Смерти Ларсена не руки, а длиннющие жерди, и попасть по ним запросто.

Брат охает — ему ударом выбило воздух из груди — и невольно сгибается. Вот шанс! Адам на секунду выпускает дубинку, но тут же перехватывает и втискивает её поперёк предплечья, наваливается на неё, чтобы захватить в замок. Левое плечо простреливает болью, но нужно терпеть, — Адам не даёт себе передышки, стискивает захват сильнее. Смерти Ларсену теперь деваться некуда, и теперь Адам запросто выдирает из вывернутой руки револьвер.

Что делать с ним дальше? Перед глазами всё плавится от боли, долго Адам захват точно не удержит. Размахнувшись, он швыряет револьвер за борт — так брат до него точно не доберётся.

— Нет!!! — вопит Смерть Ларсен так громко и истошно, что в ушах звенит.

Кто бы мог подумать, что его всегда флегматичный, будто удав, брат окажется способен на подобное отчаяние? Впрочем, прямо сейчас на Адама обрушивается вся жуткая сила его звериного отчаяния. Смерть Ларсен извивается в его захвате, как семифутовая взбесившаяся гадюка, позабыв про все свои прежние терпение и осторожность, он рвётся туда, где спрятался Хэмфри. Дубинка упирается в трицепс, и Адам очередным усилием воли заставляет больную руку не дрожать — нельзя показывать брату слабость.

Хуже того, Смерть Ларсен заявился не сам по себе. Чуть поодаль ещё кто-то из его компании подбирается к ним поближе. Ещё хуже — у него в руках обрез. Он слишком далеко — Адам ничего не может с ним поделать, только выставлять рвущегося брата перед собой, прямо под ружьё.

— Оставь Хэмфри в покое, он здесь случайно… — находит Адам в себе силы прохрипеть брату на ухо. — Тебе нужен я… Взрыв, саботаж, это всё я…

— И тебя я тоже достану, предатель, но после! — Смерть Ларсен делает ещё один рывок.

Рывок подлый — в спину врезается жёсткий борт, и это выдержать уже не получается. Адам кричит едва помня себя, хочет зажать захват обратно, но поздно — в руке только бесполезная дубинка. Брат уже выбрался.

— Что, плечико поранил? — издевается он и всаживает ему локоть в лопатку. Туда, где больнее всего.

Удар до обидного слабый, но Адам всё равно складывается пополам. Как бы он ни сопротивлялся, но силы есть только на то, чтобы удержаться на ногах и не выпустить из руки дубинку. Нельзя терять дубинку. Нельзя подпускать брата туда, где спрятался Хэмфри.

Смерть Ларсен делает шаг прочь, но Адам, делая над собой усилие, не столько бросается, сколько падает на него. За высоченного брата еле зацепишься, но Адам, как может, наваливается на него всем своим весом.

Это его останавливает. Но брат теперь знает, где слабое место, и вдавливает ему длинные цепкие пальцы прямо в распухшее воспалённое плечо.

— Я тебе всё устроил… — брызжет Смерть Ларсен слюной и отвешивает удар по спине.

— Но ты меня решил променять на такую дрянь…

Опять удар, больнее прежнего.

— А ты чем мне за заботу платишь, сволочь?!

Он снова бьёт. Адаму кажется, будто Смерть Ларсен вот-вот выдерет ему левую руку с корнем. Ему уже не до продуманных захватов и точных ударов — он больше просто любыми способами цепляется за брата, как только придётся.

Господи, господи, что угодно, только бы пытка кончилась! Но нельзя отпускать.

Всё ещё остаётся дубинка. Нелепо размахнувшись и особо никуда не целясь, Адам бьёт. Дубинка врезается во что-то твёрдое, а брат орёт и захлёбывается ругательствами.

Адам попал ему по бедру сбоку.

Он хочет вытащить дубинку, но рука слушается плохо, и она так и остаётся торчать прямо из ноги. Брат, правда, по-прежнему не падает, даже не хромает, будто не замечая боли. Видно, ему сейчас тоже уже нечего терять, а отчаяние притупляет боль.

— Зингер, не лезь сюда! — Хрипло орёт он, обернувшись. — Достань мне Хэмпа!

Адам хочет подорваться к нему, но он никак не разделается с братом. Если он выпустит его — будет ещё хуже. Остаётся только беспомощно наблюдать.

Порывы налетающего, крепнущего с каждой минутой ветра задувают в лицо едкий дым, так что видимость ни к чёрту. По крайней мере Зингер тоже толком ничего не видит и палит из обреза без разбору куда-то вверх. Он морщится, ослеплённый и оглушённый собственными же выстрелами, и таращится на балку, выискивая Хэмфри.

Одну страшную секунду Адам тоже никак не может найти его взглядом, но потом подвешенная шлюпка вздрагивает и дёргано раскачивается на блоках — точно не сама по себе, а от веса человеческого тела, и это поймёт любой идиот. Зингер не идиот и тут же делает несколько выстрелов в шлюпку, перезаряжая обрез быстрым натренированным движением.

Шлюпка разлетается в щепки — а вместе с ней и единственная надежда выбраться с «Македонии» живьём, но драка ещё не кончилась. Но сквозь летящие снасти и доски Адам всё же успевает различить Хэмфри у дальней балки — а оттуда до крыши рубки, где после взрыва навалено достаточно обломков, за которыми легко спрятаться, остаётся один прыжок. Он жив и почти добрался до надёжного укрытия, а Зингер пока слишком занят тем, чтобы размолоть шлюпку в труху, чтобы его заметить.

Зато его брат, увы, отлично замечает.

— Туда! Вон туда стреляй! Совсем слепой, что ли?!

Зингер замешкивается, и Смерть Ларсен делает ещё одну попытку вырваться. Это даёт возможность подставить подножку, и брат спотыкается, роняет вес на раненую ногу и почти падает. Он кричит, а очередной злой удар в плечо не заставляет себя ждать.

У Хэмфри, похоже, дела лучше — или Адаму уже начало мерещиться? Но, кажется, вспышка на крыше рубки — это действительно выстрел из револьвера, а не игра воображения, которую подкидывает его истощённый долгой уродливой дракой разум.

— Чёрт возьми, Зингер! — орёт брат, и Адам понимает: Хэмфри действительно выбрался. — Где остальные?! Пришёл один, теперь копаешься!

Зингеру не до того, чтобы отвечать, но Адам без труда догадывается, где именно остальные. Если остались живы после бунта и взрыва, то побежали сейчас или в рубку, или в дышащую на ладан котельную. Остальные делают всё возможное, чтобы держать «Македонию» на плаву и найти способ отвести её подальше от шторма. Смерть Ларсен тоже это отлично знает, но, похоже, от усталости, отчаяния и злобы совсем стал плохо соображать. И это как раз шанс.

Он отпускает брата — до Хэмфри он теперь так легко не доберётся — и бросается вперёд. За спиной глухой стук. Брат опять потерял равновесие, что ли? Тем лучше.

Одним прыжком он добирается до Зингера — тот его не замечает. Он всё ещё старательно выполняет приказ и пытается выкурить Хэмфри из укрытия, но без толку. Дубинка так и осталась торчать у брата в ноге, но не беда. Адам давно отработанным ударом кулака отправляет прихвостня брата в глубокий нокаут. Уже легче.

Смерть Ларсен всё пытается выдрать гвозди дубинки, морщась от боли, но ничего не выходит. Он бросает эту затею и, подволакивая ногу, ковыляет прямо к Адаму. Теперь свалить брата с его длиннющих ног на палубу совсем несложно — достаточно одного правильного толчка.

Он падает на колено, а Адам наседает на него, зажимает ему ноги, чтоб не выбрался. Теперь дело за малым, ведь как следует всыпать брату за все заслуги ему и одной руки хватит. Жаль, правда, что брат, как выяснилось, из тех, кто покрепче, и так запросто в нокаут не ляжет.

Палубный настил прямо перед ним вдруг вздрагивает, и Адам уже вскидывает больную руку вперёд, готовясь защищаться, но не забывая прижимать правой рукой Смерть Ларсена к палубе.

— Адам! Это я! Мне сверху в него никак не прицелиться, но я сейчас тебе помогу!

Он открывает рот, чтобы скомандовать Хэмфри вернуться в укрытие, но тот уже бежит Адаму за спину, ничего не слушая.

— Хэмфри, ты… — начинает он, но его обрывает истошный крик Смерти Ларсена.

Он бешено сучит по палубе ногами, и Адам не сразу понимает, в чём дело. Но обернувшись, он обнаруживает, что Хэмфри тащит обеими руками дубинку, выдирая гвозди из его ноги без всякой осторожности, нисколько не заботясь о том, сколько боли причиняет.

— Держи его! — вопит он, пытаясь перекричать Смерть Ларсена, в мгновение оказывается возле его головы и замахивается дубинкой.

— Хэмфри, стой! — Адам хватает его за запястье. — Не надо!

Он понятия не имеет, почему он это делает. Он не знает, откуда взялся бездумный импульс подняться и выхватить у Хэмфри из рук окровавленную дубинку.

Этот импульс обходится ему очень дорого.

Жёсткие пальцы впиваются ему в левую руку и дёргают вниз. Новая вспышка уже притупившейся было боли застаёт врасплох, и Адам теряется, роняет дубинку — а когда в горло ему врезается холодное лезвие, оказывается слишком поздно. Разумеется, у этого подлеца окажется припрятан нож! И теперь Смерть Ларсен таращится на него с гадкой торжествующей ухмылочкой.

Неужели поздно? Неужели ему сейчас вскроет глотку родной брат, а он ничего не сможет с этим поделать?

Над ухом раздаётся хорошо знакомый щелчок взводимого курка.

— Убери нож, — требует Хэмфри. Он уже приставил револьвер к голове Смерти Ларсену.

— Вот как, — вздыхает он в ответ и берётся водить своими светло-серыми хитрыми глазёнками из стороны в сторону.

Ему должно быть ясно, что револьвер всяко окажется быстрее ножа. Или он надеется, что Хэмфри не решится вышибить ему мозги? Если это так, то брат — непроходимый тупица.

Адам замечает движение сбоку и слышит слабый стон. Похоже, Зингер начал потихоньку приходить в себя, а дотянуться до него и пристукнуть опять никак не выйдет.

Но Хэмфри Зингера точно не замечает.

— Отпусти нас! — требует он, вжимая ствол револьвера сильнее. — Дай нам уйти.

Смерть Ларсен нехорошо ухмыляется.

— Что ж, уговорил, — он убирает нож. Адам мог бы опять дышать полной грудью, однако ему нисколько не легче. Потому что в горле теперь комок от очень, очень дрянного предчувствия. Но всё же он отходит от брата. Драться дальше — себе же дороже.

— Мистер Зингер, оставайтесь на месте. Пока вашей помощи не требуется, — продолжает он и пусть с заметным трудом, но всё же поднимается на ноги.

Хэмфри всё ещё держит пальцы на спусковом крючке и не отводит от него взгляда. Он ждёт подвоха — и правильно делает.

— Что же, как я и обещал. Вы свободны как ветер! — Смерть Ларсен делает глумливый жест рукой.

— А как же… — Хэмфри смотрит в сторону борта и, похоже, только сейчас понимает, что от шлюпки остались одни дрова. А Зингер уже держит обрез наготове. — Дай нам тогда…

— Нет-нет-нет, про шлюпку уговора не было. Был только уговор вас отпустить. А теперь убирайтесь с моего судна!

Хэмфри оборачивается к нему с растерянно-виноватым видом, прося о помощи. Но Адаму не до него сейчас, он вглядывается в дым и развалины дальше вдоль борта. Проклятье! Если там и уцелела ещё одна шлюпка, отсюда разглядеть её он никак не сможет. А прорываться чёрт знает куда, да ещё опять с боем… Гиблая затея.

— Решил, значит, что нет толку драться, если море и так сделает всю работу за тебя? — не может он не ухмыльнуться, а брат с заметным удовольствием кивает в ответ. — Трусливо, знаешь ли…

— Эффективно, — отрезает Смерть Ларсен. — А ты всё ещё можешь пойти подраться за шлюпку на вон той посудине, — он указывает рукой на злостчастный барк, — она ж всё равно ж потонет тут же, как только мы её отцепим. Знатная грызня будет, через трупы придётся лезть. Не факт, что хмырь твой переживёт, да и на тебя, знаешь ли, я бы тоже и пары долларов не поставил… Но погляжу я на это с удовольствием.

Ничего не остаётся, кроме как кивнуть, развернуться и подтолкнуть Хэмфри в спину. Нужно уходить. И перегруженная развалюха, которую до сих пор никак не отцепят от борта «Македонии», хоть и очень торопятся, — их лучший шанс.

По крайней мере в спину им брат точно палить не будет. Он сам же сказал — ему очень хочется зрелища.

Как он и ожидал, на развалюхе им совсем не рады. Даже не дают спрыгнуть с разбитого планшира на палубу, разрушенную до проглядывающих сквозь настил бимсов.

— Хэмп, опять ты?! — долговязый детина тычет ему ружьём в грудь, пока Адам загораживает собой Хэмфри. За детиной столпилось ещё с десяток оборванцев, и никто из них Хэмфри на борту не рад.

По виду детина едва ли даже на старшего матроса походит, но хорохорится так, будто капитан ему ровня. Впрочем, лучше поосторожничать и не терять время на ещё одну драку.

Детина тем временем всё пытается перевести ружьё на Хэмфри:

— И как у тебя только наглости хватило опять сюда заявиться? Завёл нас в беду, а сам…

— Не было бы никакой беды, если бы вы сами не разорались что есть мочи, — перебивает его Адам. —Я в оружейной сидел, но даже так ваши вопли отлично слышал.

Детина опешивает, и Адам пользуется этим, чтобы шагнуть вниз на палубу.

— Волк Ларсен? Ну конечно, куда ж Хэмп без него… — ружьё теперь наставлено на него. — Только этого нам ещё здесь не хватало…

— Поймите, — Хэмфри хочет протиснуться перед ним и встать под ружьё, но Адам ему не позволяет. — Он своему брату совсем не друг, и…

Его прерывает жуткий скрежет металла об дерево — это стальной форштевень «Македонии» скребёт развалюхе по обшивке.

Не просто скребёт. Разумеется, брат повёл своё корыто нарочно так, чтобы посильнее задеть развалюху. Адам всматривается в окна возвышающейся над палубой рубки и, кажется, видит сквозь стекло его высоченный силуэт. «Македония» кряхтит, дымит изо всех щелей после взрыва и еле шевелится, но брат, мерзавец, наверняка сейчас чертовски собой доволен.

Адам опускает взгляд к ватерлинии и видит там именно то, что ему увидеть хотелось меньше всего. У правого борта пенится вода, и тут не может быть совершенно никаких разночтений. Смерть Ларсен распорол их корыту борт, и пробоина, видать, немаленькая.

— К насосам! Живо! — орёт он на ухо детине, и тот по старой заученной привычке незамедлительно следует приказу.

Адам бежит к люку вслед за ним, но даёт себе пару секунд, чтобы осмотреться.

Барк уже валится на правый борт от перегруза и с каждой минутой будет садиться глубже. Фок-мачта ни к чёрту, такелаж порван, рангоут в щепки, а их несёт прямо на шторм.

Остаётся минут десять, максимум пятнадцать, прежде чем Хэмфри, Адам и всё их утлое корыто окажутся затянуты в бурю.