Потерев уставшую спину, он опять склоняется над картой. И шевелит губами, считывая значение пеленга. Кажется, Смерть Ларсен прочитал его раза уже три, но цифры ни в какую не задерживаются в голове. Проклятая прокладка курса, как же он терпеть не может любую необходимость сидеть часами согнувшись в три погибели и выводить закорючки! С годами из сущей пытки это занятие превратилось в неприятную повинность, но справлялся Смерть Ларсен до сих пор куда хуже, чем его шустрый брат. Однако такую критически важную работу, как навигация, доверять никому другому нельзя, в том числе брату. Особенно брату.

Он кое-как заканчивает с картами, однако разгибаться ещё рано — всё ещё нужно задокументировать курс в судовом журнале. Смерть Ларсен набирает в ручку побольше чернил, но отвлекается на записи от предыдущих дней. Он больше вспоминает, о чём думал, когда оставлял записи, чем по-настоящему прочитывает свои куцые, набитые сокращениями пометки, из которых и связного предложения не сложишь.

Однако память у него отличная. А потому он видит, что дело не всего лишь в его дурном настроении. Они вышли на дело с неделю назад, и, оказывается, действительно почти каждый день что-то обязательно идёт не по плану.

Бардак в инвентаризации, сколько бы Зингер ни носился со своими бесконечными списочками. Перепутанные вахты, когда рубка вдруг оказалась пустой, потому что сигнальщика не поставили. Пришлось поднимать охотников с отдыха, и эти растяпы чуть не ободрали «Македонии» скулу об утёс. Ко всему прочему ещё и вспомогательный движок взялся барахлить, стоило им выйти в море, и Кобблер до сих пор с ним возится. Ерунда, конечно, он нужен только будет позже на деле, а пока приходится только терпеть, что подъёмный кран едва работает да электрическое освещение в коридорах заметно потускнело и постоянно мерцает, да при надобности обходиться керосином. Однако что-то многовато скопилось ерунды.

Все его офицеры за последнюю неделю разом превратились в полнейших недотёп, и любые попытки разгрести бардак делают его только хуже. Только брат держится в стороне и не доставляет ему проблем, а всё больше возится с новой пушкой, а она всё никак не доделается. Оставались мелочи — только рутинные тесты для канониров, как обращаться с ней и поражать цель, не отстрелив что-нибудь себе по пути. 

Да только за каждым тестом следует очередная небольшая поправка, и механикам приходится опять дорабатывать пушку — она важнее всего — а не чинить движок. Смерть Ларсен, конечно, сам поторопился и отдал приказ отправляться, не дожидаясь окончания испытаний, но со всем остальным бардаком терпения почти не осталось и хотелось бы, чтобы хоть что-то на этом чёртовом корабле заработало как следует.

Смерть Ларсен переводит взгляд обратно на сегодняшнюю дату и не может не выругаться: пока он глазел на журнал, чернила натекли с ручки, оставив внизу страницы жирную кляксу. 

Проклятье! Хоть и правда думай, что это Луис их сглазил!

Этот хитрый жирдяй решил уволиться аккурат перед выходом на новое дело — это было странно, тем более, что куш намечался большой. Смерть Ларсен никогда не считал себя особо любопытным, но тут не выдержал и всё же спросил. Он же не дурак, и ему ясно, что Луис только предлог искал, когда сказал, что ему, дескать, не подходит новый план отправиться на северо-запад. 

Луис сперва, пока грузил свой сундук на уходящий обратно в порт лоцманский бот, только плечами пожимал и всё продолжал рассказывать свои отговорки: дескать, подписывался он только на изначальный рейс, на котиковые лежбища, а север его морская страховка не покрывает. Смерть Ларсен уже думал, что ничего ему Луис не скажет. Но тот, как только перепрыгнул с «Македонии» к лоцманам и, глянув на зазор между бортами, решил, что от Смерти Ларсена его разделяет достаточно безопасное расстояние, всё-таки расхрабрился:

— Пока ваш брат на судне, я лучше с вами не пойду, сэр, — сказал он тогда со своим густым ирландским говором.

 — У тебя разве с ним какие-то проблемы? Я не заметил, — Смерть Ларсен решил повысправшивать ещё, пока Луис отдавал швартовы с кнехтов на борту бота.

— Не у меня, а у вас будут, сэр. Зря, сэр, вы поперёк его и Хэмпа влезли. Они, пока друг над другом измывались, уже не одну судьбу между делом поломали. Так что я не собираюсь ошиваться там, где очень скоро опять как-нибудь возникнет Хэмп, и они поновой между собой сцепятся.

— Ты Хэмпа забоялся?

Такой трусости он не ожидал даже от Луиса. Хэмп, конечно, доставил «Македонии» проблем, но лишь потому, что Смерть Ларсен его недооценил и дал ему тем самым преимущество. Больше такого преимущества у Хэмпа не будет — если он посмеет заявиться на борт, то окажется застрелен мгновенно.

— Да, забоялся, — запросто согласился Луис. — Потому что они либо прикончат друг друга, либо всё-таки чудом каким-нибудь угомонятся и заживут вместе, иного не дано. Но пока они порознь, покоя никому не будет, я это уже давно понял. Жаль, что вы не понимаете, сэр. Вам важнее всего брата под ноготь загнать. Думаете, сэр, что вы в этой игре, которая у вас там с десятка два лет идёт, наконец-то победителем выйдете. А потому вы вовремя не остановитесь. Нет уж, мне «Призрака» хватило, а там ведь даже без вас обошлись. Нет уж, сэр, какой бы куш вы сорвать не собирались, я за него башку в волчью пасть совать не буду.

— Трус, — хмыкнул Смерть Ларсен и как бы невзначай поддел носком сапога отданный Луисом швартов, отправляя тяжёлый мокрый трос в воду.

Луис, бросив на него короткий недовольный взгляд, протестовать не стал, а только достал гарпун и покорно принялся вылавливать швартов. 

— Зато до сих пор жив и со всеми руками-ногами на месте, — буркнул он, но Смерть Ларсен на тот момент уже потерял к нему всякий интерес.

Тогда он особо не придал значения ни Луису, ни его словам. Но сейчас, когда у него с неделю уже хоть где-нибудь да неурядица, он не может не вспоминать изворотливого ирландца. Выходит так, что с «Македонии» уже убежала первая крыса, и эта мысль Смерти Ларсену совсем не нравится.

Впрочем, ерунда это. Во-первых, он не какая-нибудь суеверная дурёха: он же сам не один десяток раз топил корабли и никаких убегающих крыс ни разу не видел. Во-вторых, досаждающие мелочи вроде барахлящего движка никакого отношения ни к Волку Ларсену, ни уж тем более к Хэмпу не имеют. В третьих, это далеко не первый рейс, который начинается через пень-колоду. Такое уже бывало.

Надо набраться терпения — не пройдёт и ещё недели, как оно будет вознаграждено сторицей. Если всё получится обстряпать у берегов Аляски как надо, он с братом и со своими людьми заживёт совершенно по-другому. 

Он не пойдёт в промысел, как думал брат. Быть на побегушках и перевозить чужие грузы он тоже не собирается, да и грабёж ему совсем не интересен, разве что постольку-поскольку.

Смерть Ларсен не настолько ограничен. В этот раз у него цель покрупнее: Аляскинская коммерческая компания. Вернее, её аванпост.

Если всё провернуть правильно, ему больше не придётся отстёгивать часть своей добычи на возмутительно огромные пошлины ленивым толстосумам оттуда, лишь бы держать лицензию на промысел. Он понимает, почему надо рассчитываться с командой, да от трат на ремонт судна никуда не денешься — но размер проклятых пошлин мерзавцы из компании всякий раз неизменно подкручивали таким образом, что на чистую выручку едва ли можно было год прожить, чего уж говорить о каких-то там накоплениях. 

Скоро Смерть Ларсен положит этому конец. Он больше не будет горбатиться и рисковать своей шкурой, лишь бы на его труде наживались изнеженные, никогда не знавшие настоящей нужды чистюли. Но они ему больше не хозяева.

Проходимец Джо раздобыл карту уже давным-давно — большая редкость, чтобы все склады, посты и маршруты компании были в одном месте. Смерть Ларсен провёл за её изучением столько, что видел карту в мельчайших деталях даже во сне. Он уже давно наметил себе цель: весьма жирный форт у Алеутских островов, который Смерть Ларсен весьма не прочь отбить у прежних владельцев и заделать своего человека — мистера Зингера, например — управляющим. Склад с добытыми шкурами, амуницией, ценными грузами. Ещё и поселение местных жителей неподалёку. Сейчас почти все наняты в компанию — значит, и на Смерть Ларсена тоже поработают. А если не захотят, то и отправить их в трюме куда-нибудь на юг на плантации или на каменоломни можно, ну а самых упрямых — пустить в расход.

Жаль, конечно, что порулить фортом удастся годика в лучшем случае два-три — самый поздний срок, когда верхушка настолько всерьёз озаботится недостачей, что отправит в северное захолустье флотилию, от которой просто так будет не отбиться.

Но главное, что больше никогда не придётся опасаться, озираться через плечо, чтобы оценить, насколько далеко от него опасность вновь свалиться в пропасть беспросветной нищеты. Больше не надо гадать, насколько удачным выдастся сезон, насколько милостива будет к нему или к его агентам какая-нибудь очередная кабинетная крыса. Впервые в жизни он будет по-настоящему свободен.

С братом, — его ум оказался весьма полезен, ведь никто другой не изобрёл бы для Смерти Ларсена столько способов максимально эффективно убивать и устранять с дороги, — который наконец-то проявляет какое-никакое послушание, Смерть Ларсена будет не остановить. Теперь он точно выгрызет из системы сочные куски для них обоих. С его хваткой и мозгами брата вполне удастся подмять под себя всю флотилию Сан-Франциско и Виктории.

Брат, конечно, всё ещё брыкается, но деваться ему уже некуда. Впрочем, всегда ещё можно будет купить ему какую-нибудь яхточку, пусть ходит, например, на регаты, раз хочется баловства. Тогда он точно не будет мешать лишний раз.

Но рано об этом мечтать, сперва нужно подождать ещё неделю-две, прежде чем дело будет сделано. Но это не беда: Смерть Ларсен ждал этой вылазки годами, он подождёт и ещё чуть-чуть. Наконец-то все козыри у него на руках: пушка, с которой он без труда проломит любую стену форта, переоборудованный трюм для грузов как обычных, так и живых, и брат наконец-то на него работает. Всё сходится. И пусть прямо сейчас Смерть Ларсен не чувствует никакого торжества, а только усталость, но это не значит, что торжества не будет.

Его отвлекают гомон и крики откуда-то с палубы. Смерть Ларсен пережидает пару минут — ерунда бы разрешилась как-нибудь сама. Но возня не прекращается, а значит журнал придётся отложить, чтобы пойти разбираться.

Он выходит из каюты и, стараясь обращать поменьше внимания на то, как мигают и без того тусклые электрические лампы, и не раздражаться ещё больше. Не до них сейчас.

По крайней мере причину криков и воплей искать не приходится. Прямо перед рубкой обнаруживаются Кобблер и Зингер, взвинченные даже больше обычного. Пусть на лице Зингера по-прежнему не шевелится ни единый мускул, но свои тетради он сжимает по-нервному крепко. Настолько, что простой картон врезается в его огрубевшие моряцкие ладони до отчётливых белых полос.

— Вы видели мой инвентарный лист, Кобблер. Ящику положено быть в мастерской, — пусть Зингер не кричит, но он точно взбешён. Звук его голоса — резкий и назойливый, по навязчивости почти как комариный писк, запросто пробивается через плеск моря и шум моторов и беспощадно врезается в уши.

Кобблер, тоже обычно тихий, будто крот, в этот раз орёт во всю глотку. Значит, дело совсем плохо.

— Я твой ящик на место поставил! Куда ты мне тыкал со своим списочком, туда и поставил. Оставь меня в покое! Я один, что ли, оттуда инструменты беру? Давно бы ты, немчура, мог ещё один списочек составить, кто ящиком твоим пользуется, а не у меня над душой стоять! Как будто у меня, кроме тебя и ящика твоего, забот мало!

— Так это разве моя проблема, что вы, мистер, стоило нам выйти из порта, вспомогательный движок поломали и теперь собрать не можете? Правда, из-за этого скорость у нас на десять процентов меньше запланированной. И вот это уже моя проблема. Вы работать разучились, а я должен с последвствиями разбираться.

— Ах ты ж въедливая крыса… 

Сейчас будет драка. А поскольку драка в командном составе — дело совсем дрянное, да и разнимать никого совсем не хочется, Смерть Ларсен решает вмешаться. По крайней мере, что Кобблер, что Свен утихомириваются быстро: время починить движок всё ещё есть, а инструментам с корабля в открытом море буквально некуда деться.

Решено снарядить на поиски ящика двух матросиков — кого-то снизу, из трюмных расходников, имён Смерть Ларсен не помнит. Но стоит им чуть шагнуть в сторону трапа, как один из них поскальзывается на масляной луже и тащит за собой другого. Проклятый Зингер с его инвентаризацией, вытащил все канистры на палубу!

Поодаль раздаются смешки — а вот это уже совсем никуда не годится. Смерть Ларсен оборачивается на собравшихся офицеров, и веселье тут же затихает. Брат, впрочем, стоит там же, и выражение неподдельного удовольствия по-прежнему не сходит с его рожи — той самой, которую Смерть Ларсен за последнее время привык видеть разве что кислой. Нашёл повод, мерзавец. Впрочем, и Смерть Ларсен не прочь был бы повеселиться, если бы, как брат, отвечал только за свои чертежи.

Но он этого позволить себе не может, и если он увидит хоть ещё одну ухмылочку, он точно разможит весельчаку череп. Смерть Ларсен достаточно терпел за эту неделю, но свой корабль в балаган он превращать не позволит.

— Взять растяп! — командует он, а Кобблер с Зингером с готовностью подскакивают, довольные, что гнев не направлен на них.

А матросиков, раз на ногах удержаться не могут, надо отправить за борт под киль. Или нет, лучше будет в холодный вонючий карцер прямо на баке. А ещё лучше — вниз, к Кобблеру, пусть сгноит их там дня за четыре, и тела как раз до печей тащить не придётся.

Но прежде, чем он успевает отдать команду, до него доносится спокойный голос брата:

— Ну и куда их ты? В ящик засунешь или в кочегарке угробишь?

— А тебе их жалко? — огрызается Смерть Ларсен, стараясь не выдавать, насколько точно брат угадал.

— Да нет, — пожимает тот плечами. — Совсем не в этом дело, — и, чуть помедлив, отчеканивает: — Сэр.

Смерть Ларсен оборачивается в брата. Надо бы не обращать никакого внимания на то, что он там под руку говорит, но его невозмутимость очень раздражает. Кажется, будто этот умник в очередной раз сообразил что-то, что старшему брату оказалось недоступно.

— А в чём тогда дело, мистер Ларсен? — не выдерживает он.

Брат вновь довольно ухмыляется:

— Насколько я помню — а мистер Зингер, уверен, не даст мне соврать — трюмы полупустые. Мы вышли второпях и людей недобрали.

— Так мне теперь всех холить-лелеять, что ли? За такое убить надо! И это по меньшей мере!

— Почему же? Убей, ради бога, убей, только попозже. А пока пусть что, пусть в деле будут, пусть всё дерьмо на корабле на себе перетаскают — пусть палубу вылизывают, пусть бочки на щели проверят, и в трюме всю ржавчину отскребают. Пару вахт подряд, отдыха не надо.

— Не соглашайтесь с ним, сэр… — вдруг подаёт голос Зингер.

— У вас есть идея лучше, Зингер? Тогда говорите.

В ответ Зингер только с противным звуком скребёт по своим тетрадям ногтями, оставляя заметные царапины. 

— Сделайте так, чтобы они приступили к работе, Зингер, — говорит Смерть Ларсен. — Для начала дайте им пару старых ножей, тех что без рукоятей — пусть ими мазут счищают. А после ищите ящик. Когда будете готовы, жду вас на разговор.

Ему самому пора возвращаться. Он ещё не доделал дело, и чем скорее он справится, тем лучше шансы не плодить ещё больше бардака.

Как он и ожидал, долго Зингер не возится. Вскоре Смерть Ларсен слышит его хорошо знакомый короткий стук ровно в два удара.

Они знают друг друга уже очень много лет, и всё же Зингер опять встаёт перед его столом выправившись почти в солдатской манере, с тетрадями под боком. Не от волнения, больше от привычки.

— Ящик нашли, сэр, — говорит он. — Оказался возле ближайшей лестницы у трюма. Наверняка кто-то нарочно его туда принёс. Знал, что место ему в мастерской, но всё равно принёс в неположенное место. Нарочно, чтобы вывести из себя и вас, и меня, и Кобблера.

Смерти Ларсену уже ясно, куда Зингер сейчас будет клонить. И всё же ему интересно, найдётся ли у него в этот раз среди аргументов что-то более веское, чем зависть к Волку Ларсену и страх быть смещенным с должности первого помощника.

— Или всё гораздо проще. Скорее всего, кто-то с твоими списочками оказался не знаком.

— Мой лист всему начальственному составу идёт под роспись, — обычно совершенно бесстрастный Зингер говорит сейчас чуть быстрее, а значит он опять почти взбешён. — Неразбериху устроили намеренно. Тут налицо умысел.

— И кто именно мог бы быть паскудой-вредителем? Я вижу, у вас есть идея на уме, — Смерть Ларсен закуривает, чтобы набраться терпения. Раньше присутствие Зингера его успокаивало, но теперь и с ним нет никакой передышки.

— Конечно есть. Это ваш брат, — Зингер опять скребёт ногтями по тетрадям.

— Хорошо, мистер Зингер. А теперь разберёмся ещё раз. Прямо сейчас на «Македонии» находится пять человек начальства, двенадцать матросов и сорок два… 

— Сорок четыре.

— …Спасибо, мистер Зингер. Сорок четыре подготовленных в расход. То бишь шестьдесят одна душа на борту. О мастерской и ящике знает по меньшей мере половина из них, тридцать то бишь. Однако из всех из них вы думаете именно на моего брата, хотя доказать мы пока ничего не доказали. Почему, позвольте спросить?

— Потому что мой учёт работал безукоризненно, пока Волк Ларсен здесь не объявился.

— Так может быть, вам стоит сначала причину как следует поискать, Зингер? — не сдерживает злость Смерть Ларсен, но, откинувшись в кресле, решает говорить помягче: — Мы оба отлично знаем, что вы это ещё как умеете. Помните, как возле чумных островов вы не на растяпу, который у нас тогда в докторах ходил, положились? Вы легко и уверенно всех заразных перестреляли и запасы питьевой воды правильно распределили — помните? Если бы вы этого не сделали, у нас бы не половина корабля передохла, а все разом. Включая вас и меня. А как вы не дали бунту вспыхнуть, когда нашли, кто среди расходников самый не в меру дерзкий и вовремя его на работе в трюме сгноили?

Зингер не меняется в лице, но чутьё подсказывает Смерти Ларсену, что он был рад это услышать.

— Подумайте, мистер Зингер, — продолжает он, — что все наши проблемы сейчас — сущая ерунда по сравнению с тем, из чего мы уже выбирались. Но в этот раз вы почему-то, чуть что пошло не по маслу, решили всю вину на моего брата повесить.

— Вы меня знаете двадцать три года и два месяца, — без запинки отсчитывает Зингер, — и вам известно, что я просто так ничего никогда не говорю.

— Да, а брата я знаю сорок… два года? или сколько ему лет? Неважно, но я точно знаю, что он него тоже есть своя польза.

— Но вы по-прежнему видите в нём упрямого мальчишку, и ничего больше. А он уже давно никак не мальчишка, он вообще-то извращенец и порядочная сволочь. Он уже запросто шёл прямо против ваших приказов, так с чего вы сейчас ждёте от него, что он слушаться будет? 

— Потому что у него нет другого выбора, кроме как слушаться. Но это не значит, что я ему доверяю. Я вам больше скажу, Зингер: на этом корабле я любой трюмной крысе доверять стану больше, чем моему брату.

Наконец-то Смерть Ларсен видит, что Зингер расслабляет свои вцепившиеся в тетради пальцы.

— И всё же, если вы хотите обвинить Волка Ларсена в саботаже, вам понадобятся приличные доказательства. Пока вы их не найдёте, я от вас больше жалоб на него слышать не хочу. Вам всё ясно, Зингер?

— Так точно, капитан. Не беспокойтесь, я найду. Очень скоро найду, — скрипит зубами Зингер.

Он уходит, а Смерть Ларсен остаётся один. Он бросает короткий взгляд на лампу на стене — померцав, она не гаснет полностью, но мгновение спустя всё же тускло загорается вновь. Чёрт бы побрал Кобблера и его поломанные движки. Но сегодня он это уже не решит, нужно заниматься другим.

Он оказывается вынужден сидеть за журналом до поздней ночи.

Следующий день начинается ничуть не лучше, и на «Македонию» спускается промозглый ледяной туман. Вахтенным не позавидуешь, однако Зингер никакого спуску сигнальщикам не даёт и расписания контролирует строго. Впрочем, мёрзнут они, как оказывается, не зря, и вскоре обнаруживают кое-что интересное.

Какое-то ещё крепенькое судно, торговое, кажется, то ли с маршрута сбилось, то ли захотели пойти в обход и угодили в холод и туман. Ну да какая теперь разница, им же хуже. А вот «Македонии» пополнить запасы — что живым, что обычным грузом — не помешает. И заодно пушку пустить наконец-то в дело.

Его младшему брату, правда, идея совсем не нравится:

— Твои канониры не получили возможности обучиться, пока что мы были заняты только испытаниями. Они, кстати, тоже не все ещё пройдены. Если хочешь устроить грабёж, придётся делать по старинке, отправлять людей на абордаж.

— Не придётся. К чёрту твои испытания, — бросает ему Смерть Ларсен.

Эта атака, правда, тоже проходит предсказуемо паршиво. Пусть пушка срабатывает штатно, попадает прямо в пороховой погреб. Одного выстрела хватает для серьёзной пробоины, но больше выстрелов никак сделать не получилось бы — её не закрепили как следует, она откатилась назад, разодрав палубу, и придавила собой насмерть и заряжальщика, и наводчика. Не самые высокие чины, но вместе с тем и не последние крысы на расход — их потеря обойдётся ещё проблемами.

Смерть Ларсен понадеялся было, что хотя бы добыча поднимет ему настроение, но и этого не случилось. Подбитый корабль пошёл ко дну слишком быстро. Всё, что с него достали его охотники, спешно сплавившись к обломкам, — это один средних размеров сундук с чаем и кофе. За такой можно дай бог тысячу долларов выручить, но не больше. Так себе расплата за две потерянные души и повреждённый палубный настил.

А ведь Зингер не сказать что не прав, действительно подозрительно получается. Вот уже третий месяц пошёл, а брат всё тянет кота за хвост. На пушку был потрачен не один десяток тысяч долларов, но Смерть Ларсен получил только убытки при первой же попытке пустить её в настоящее дело. Он не сомневается, что Волка Ларсена опять найдутся удобные отговорки, и всё же надо с ним поговорить, поглядеть на него повнимательней.

Смерть Ларсен распоряжается привести брата к себе — в его каюту идти не совсем по чину, да и совсем не хочется в очередной раз разглядывать каракули, которые он устроил на стене. Смерть Ларсен постоянно требовал от него прекратить поганить крашеные доски, но брат всегда находил способ нарисовать там что-нибудь опять — и ладно бы что-нибудь по делу, но Смерть Ларсен был готов побиться об заклад, что он опять промеж вычислений вклинил куда-нибудь накаляканную рожу своего Хэмпа. 

Рано или поздно он от него подчинения добьётся, но прямо сейчас у него есть заботы поважнее. А смотреть на очередную гадкую мелочь, которую никак не получается взять под контроль, Смерть Ларсен совсем не хочет. Нет уж, пусть лучше брат у него в каюте посидит. И подождёт подольше.

Смерть Ларсен решает прийти в свою каюту только после того, как просовещается с навигаторами не меньше часа. Он надеется заставить брата понервничать, однако тот не вздрагивает, не вскакивает со стула, как делали другие, стоило Смерти Ларсену зайти внутрь. Волк Ларсен встречает его лишь едва заметным кивком головы. Он сидит с сигарой во рту и стаканом виски перед собой. 

С виду он будто бы погрузился в такую глубокую думу, что почти не замечает появления Смерти Ларсена. Тому это совсем не нравится, и уж тем более ему не нравится, как вальяжно брат налил себе виски — однако на его месте Смерть Ларсен поступил бы точно таким же образом, если бы его заставили ждать больше часа. Так что в этом он брата не попрекнёт.

Волк Ларсен наливает виски во второй стакан.

— Честно говоря, я думал, что с деньгами, какие у тебя-то водятся, здесь найдётся пойло поинтересней. А не обычный судовой виски, — говорит он на их родном языке, пододвигая стакан Смерти Ларсену небрежным жестом.

Чуть помедлив, Смерть Ларсен решает всё же принять стакан и сесть рядом. Пока что можно и полюбезничать.

— Не вижу смысла держать чего поинтересней, если результат всегда один и тот же, — отвечает он. На самом деле кое-где в специальном ящике у него лежит бутылка сухого хереса прямиком из Испании для дел особой важности, но брат точно не того полёта птица, чтобы тратить на него такой херес.

— Ты меня вызывал, kaptajn, — то ли спрашивает, то ли утверждает младший брат.

Смерть Ларсен не торопится ему отвечать. Сперва он предпочтёт закурить и повнимательней присмотреться к брату. Перед разговором, что предстоит, присмотреться никогда не помешает.

Волк Ларсен нисколько не нервничает — ничто в его облике не выдаёт ни частого пульса, ни сбитого дыхания. Разве что вид у него мрачноватый, но особой весёлости от него Смерть Ларсен и так давно не видал. Видать, без своего хмыря он больше не веселится, ну да пускай.

Он не может не заметить, что даже так — даже с кислой миной и усталым взглядом, даже с уродливым шрамом под скулой, — у его брата всё ещё одно из тех лиц, что естественным образом притягивает к себе и располагает. В отличие от старшего брата Волку Ларсену совсем не нужно стараться, чтобы собирать вокруг себя людей и вести их за собой. Харизма, талант, владение морским искусством — всё при нём, при этом чёртовом ублюдке.

Ещё бы распоряжался своими данными как следует, но вместо этого Волк Ларсен всё больше норовит вляпываться в одну катастрофическую дурость за другой и создавать проблемы что себе, что Смерти Ларсену.

По крайней мере сейчас его братец обходится без своих знаменитых выходок и вспышек ярости, про которые Смерть Ларсен неплохо наслышан. Волк Ларсен любил раньше всласть побеситься на «Призраке», чуть у него ухудшалось настроение. Но на «Македонии» Волк Ларсен пока что сидит смирно и не высовывается. Может, это повод насторожиться. А может, брат просто научился себя вести. В любом случае могло бы быть гораздо хуже.

Смерть Ларсен делает медленный глоток, чтобы смочить горло.

— Налёт прошёл отвратно, знаешь ли, — заговаривает он после долгого молчания. — Баркас утонул сразу после первого же выстрела.

Он внимательно следит за реакцией брата. Не зря — тот заметно напрягается и зажимает сигарету между зубами крепче. Видно, что говорить о сегодняшнем налёте ему нисколько не приятно. Интересно, почему.

— Да, пошёл под воду, как топор, и десяти минут с пробоиной не продержался, — соглашается он и продолжает, страдальчески морщась: — Там бы никакой моряк вовремя шлюпки спустить не успел, даже самый замечательный. А вода за бортом настолько ледяная, что окоченеешь в мгновение. У них там не было ни малейшего шанса выбраться живыми, не помогла бы ни храбрость, ни ловкость, ни смекалка. Подлость получилась.

Так вот в чём дело. Опять чистоплюйствовать решил.

— И с каких это пор ты вдруг о подлости забеспокоился? Сам знаешь, на море по-честному обычно никогда и не бывает. Такая уж жизнь всегда была, а в этот раз тоже всё как обычно.

— Нет уж, тут точно совсем в том дело, какая жизнь. Если бы ты послушал моего совета, выжило бы большинство, а «Македония» получила побольше, чем один захудалый сундук с чаем и кофе. С нынешними ценами стоимость содержимого едва ли починку палубы покроет, — он делает короткий глоток и добавляет тоном, кажущимся Смерти Ларсену едва ли не издевательским, — kaptajn.

— Если бы я тебя слушал, мы бы сейчас примчались к Японии на исходе промыслового сезона и подбирали бы те жалкие остатки, что другие шхуны не перестреляли. А у меня нашлась идея получше. Зато ты в последнее время хуже любого святоши стал. Или, — Смерть Ларсен наклоняется к нему поближе, — что-то от меня скрываешь. 

Волк Ларсен едва ли выглядит удивлённым. Однако с ответом он совсем не торопится, а только вопросительно приподнимает брови.

— Вполне возможно, что ты собираешься прибрать «Македонию» к рукам, — продолжает Смерть Ларсен. — Но раз ты у нас теперь святой, то не забывай: братоубийство — это, вообще-то, тяжкий грех.

— Хочешь, чтобы я перед тобой исповедовался? И с чего предлагаешь начать? — ухмыляется Волк Ларсен.

Смерть Ларсен не собирается позволять брату дальше паясничать.

— Начни, что ли, с объяснения, почему твоя пушка до сих пор не работает как надо.

Его брат закатывает глаза в привычной манере и берётся разговаривать с ним своим самым раздражающим поучительным тоном, будто обращается к слабоумному:

— Ты решил выйти в море, не проведя все испытания до конца. Ты поменял мне сроки, хотя я тебя предупреждал. А теперь решил, что это я, оказывается, что-то скрываю. У меня здесь самая честная должность, ведь инженеру всю свою работу тщательно протоколировать положено.

— Всё-то ты гладко стелешь, братишка, — Смерть Ларсен отпивает из своего стакана, но брат его по-прежнему раздражает. — Только у меня то масло на палубе растекается, то инструменты пропадают, то от вспомогательного движка никакого толку.

Самоуверенная сползает с лица Волка Ларсена — что-то в только что сказанном Смертью Ларсеном ему почему-то очень не понравилось.

— Ты хочешь, чтобы я взялся чинить движок? Кобблер, конечно, будет в восторге, если ты засунешь меня в его святая святых, — Волк Ларсен произносит ещё одну полуиздёвку, но даже не утруждается притворяться, что получает удовольствие.

— Вот опять, — терпение Смерти Ларсена на исходе. — Пушку подготовить тебе мешают сроки, посмотреть на движок тебе мешает Кобблер. Что ни день, то очередной каприз. Я же тебя здесь устроил. А ты всё ведёшь себя так, будто это я тебе чем-то обязан.

Волк Ларсен решает налить себе ещё один стакан.

— Как тебе сказать… — заговаривает он, и Смерть Ларсен уже сейчас чувствует, что брат сделает всё, чтобы довести его до бешенства.

И всё же он позволяет Волку Ларсену продолжить. Вдруг в этот раз будет что-то новенькое.

— Ты всякий раз очень любишь рассказывать, как заботишься обо мне, — говорит его брат. — Только в прошлый раз твоя забота кончилась тем, что ты меня выкинул и забрал всё, что у меня было. В этот раз ты решил, что мои мозги тебе пригодятся. Ты же никогда и никого не устраиваешь у себя просто так, всегда ищешь способ поэксплуатировать, иначе не умеешь и не хочешь. Я пробыл на «Македонии» уже достаточно, я сплясал под твою дудку уже достаточно, так что я вижу, как это работает. Тем, кто под тобой, даёшь шанс поэксплуатировать других, в то время как те, кто совсем внизу, должны перебиваться враками, что вот-вот смогут дослужиться до должности с контрактом и жалованием. Все ждут, когда им перепадёт кусок с твоего стола. А ты думаешь, что знаешь, как дёргать людей за нужные нити. Но все твои бесталанные трусы не умеют и не хотят сражаться за тебя, если вперёд нельзя отправить кого-нибудь из трюмных, как вы их называете, расходников. Что ж, пока все офицеры действительно боятся больше тебя, чем тех, кого вы заперли в трюме. Но с чего ты решил, что это не изменится?

— Сомневаешься, значит, в моих методах. А ты, если такой умник, хоть раз задавался вопросом, куда именно я веду «Македонию»? Почему мы держим промысловый курс, а идём на северо-запад?

Он смеряет хмурую рожу брата внимательным взглядом ещё один раз. Нет уж, лучше в подробности не вдаваться.

— Тебе достаточно знать, что скоро мы ещё как потреплем Аляскинскую коммерческую компанию. Для этого мне и нужна твоя пушка. Или ты не против продолжать перед ними пресмыкаться? Может ты и правда у нас теперь смирная овца? Раз не возражаешь, когда честных моряков раз за разом обстригают наголо? 

— Я возражаю, — Волк Ларсен пожимает плечами. — Только не пытайся из себя заступника за честных моряков изображать, меня ты так легко не проведёшь. Мне ясно, что ты и сам страстно мечтаешь добраться до той же кормушки и не подпускать к ней никого другого. 

— Именно так. А ты мне с этим поможешь, — ухмыляется Смерть Ларсен и глухо стукает своим стаканом о стакан брата в дурацкой пародии на тост. Брат стакан не поднимает.

Господи, как же он надоел. Смерть Ларсен был уверен, что он только первое будет изображать из себя страдальца, отбывающего на «Македонии» повинность, даром что сам сюда явился. Но он думал, что скоро брат попереломается, что удастся вытряхнуть из него всю дурь, всю заносчивость и тягу перечить и оставить только нужные части. Но сколько бы Смерть Ларсен ни бился, младший по-прежнему невыносим.

Он тяжело вздыхает, закуривая ещё одну сигарету.

— Неужели ты не видишь? Подумай — чего мы можем достичь, если ты не будешь артачиться. С моим упорством и связями, с твоими мозгами мы бы забрались на самый верх! Мы могли бы подмять под себя не только порт Сан-Франциско и Виктории, но и всё западное побережье! Наше имя гремело бы на всю страну. Разве ты не этого хочешь? Почему, почему ты до сих пор хнычешь по любому поводу? А, святоша ты наш новоявленный?

Ларсен смотрит на него без всякого восторга и глубоко затягивается.

— Всё, что я вижу, так это что мы в тупике, — он выдыхает дым через ноздри и смотрит куда-то вдаль, — и давно тебе пора бы это признать. Зря я пришёл на «Македонию», глупо это отрицать. Я пришёл, потому что струсил. Жалею, что не остался с Хэмфри… 

Что же. Это лучше, чем очередной круг муторных бессмысленных споров. Это честно, и Смерть Ларсен тоже будет с ним честным.

— Ты про своего хмыря жалеешь. И я тоже жалею. Жалею, что позвал тебя сюда. Я думал, рано или поздно ты оценишь всё, что я для тебя делал. Но я ошибся. Да только пути назад у нас нет. Никуда ты от меня больше не денешься. И будешь делать в точности то, что я тебе скажу.

Волк Ларсен, к его удивлению, не протестует. Невесело усмехнувшись, он качает головой:

— Я знаю, что на «Македонии» я сдохну.

— Вот и славно, — ухмыляется Смерть Ларсен в ответ, — тогда я рад, что мы наконец-то хоть в чём-то друг с другом согласны.

Он поднимает свой стакан, а Волк Ларсен мрачно, без всякого протеста, с ним чокается. 

Сделав щедрый глоток и проследив, чтобы брат не вертелся и тоже выпил, Смерть Ларсен отставляет виски в сторону и говорит:

— Если я так скажу, ты тут действительно сдохнешь, братишка. Но пока ты лучше ещё поживёшь и поработаешь. Только теперь будешь Зингеру отчитываться. Есть смысл ему за тобой последить.

Смерть Ларсен коротким жестом даёт ему понять, что разговор закончен, а брат — что для него совсем уж удивительно — без лишних пререканий встаёт и уходит.

Можно было бы заподозрить, что Волк Ларсен ещё отыграется, однако в следующие дела наконец-то начинают идти как надо. Палуба чинится, путаницы в документации больше нет, а пушка наконец-то готова полностью. Всё работает так ладно, что почти уже не верится. И не верится не зря.

После трёх блаженных дней, когда всё как следует, на четвёртый всё опять катится к чертям. Не просто к чертям — если верхушка на «Македонии» сейчас опять зазевается, в трюме начнётся полноценный бунт.

— Какой недоумок был сегодня в ответе за выдачу пайков? — Смерть Ларсен спрашивает заметного нервного Зингера.

На самом деле сейчас это уже не так важно — кто бы это ни был, он уже точно мёртв, его растоптала разъярённая толпа. А важно то, что пайки обычно раздавали через крохотную прорезь в трюмной двери. Опыт показал, что тогда расходники почти наверняка подерутся между собой за место в очереди у окна, и им не будет никакого дела ни до начальства, ни до качества пайков.

И пусть с качеством на этом рейсе совсем не задалось — не было времени запастись более-менее свежей водой, в трюм пришлось отправлять тухлую — это не было бы проблемой, если всё делать правильно. Но организовать выдачу в узком коридоре, встать с голодной недовольной толпой лицом к лицу, да ещё и оставить поблизости дубинки для забоя котиков — это сущее позорище. Сейчас расходники рвутся наверх, и придётся разбираться.

— Я не знаю, кто их выпустил из трюма. Мне нужно с журналом свериться, — отвечает Зингер.

— После. Лучше идите, поскорее заводите прожекторы.

Разумеется, у Смерти Ларсена есть план на случай попыток бунта, но такого не случалось уже лет пять к ряду, и нельзя сказать, что он по мятежам сильно соскучился.

Без вспомогательных мощностей прожекторы горят неровно, мигают и вспыхивают снова, прорезая сгущающиеся сумерки, — но так, пожалуй, для их целей даже лучше. Выставить вооружённых людей вокруг единственного выхода на палубу, ослепить бунтовщиков прожекторами — способ проверенный и работающий безотказно. Стрелять много не придётся, будет достаточно уложить парочку самых резвых.

Винтовка неприятно холодит руки, и он перехватывает приклад, не сводя глаз с ярко освещённой двери, вслушиваясь в приглушённые крики, скрежет и грохот, чтобы оценить, когда же её снесут с петель.

Лица стоящих рядом с ним Зингера и Волка Ларсена скрыты в глубокой резкой тени, но Смерти Ларсену не нужно их разглядывать, чтобы не сомневаться в том, что эти оба ни перед чем не дрогнут. Увы, но про остальных своих офицеров, собравшихся позади, Смерть Ларсен этого сказать не может.

Они тоже всячески изображают спокойствие, однако изображают крайне плохо — чёрт знает, куда они будут стрелять, если бунтовщиков они испугаются сильнее, чем возможного наказания от Смерти Ларсена. Над дисциплиной позже точно нужно будет поработать, но пока что есть дела поважнее.

Когда дверь наконец-то поддаётся, всё происходит именно так, как он и ожидал. Самые резвые, едва выбежав из тёмного коридора, моментально слепнут от направленного им в лица прожектора — а дальше им уже никакие дубинки не помогут, перестрелять их не составляет никакой проблемы. Очень скоро желающие прорваться на палубу заканчиваются, и остаётся простое — загнать их обратно в трюмный отсек, и тут на Зингера запросто можно положиться.

Только брат с чего-то взялся валять дурака. Волк Ларсен мог бы сидеть за бочкой, надёжно укрывшись, но он зачем-то откидывает её размашистым, громким пинком и лезет прямо поперёк прожекторов, да ещё и проворачивает всё это с опущенной винтовкой, даже не взведя курок.

Разумеется, он привлекает внимание трюмных крыс. И вместо того, чтоб послушно лезть Смерти Ларсену под пули, один недобиток отворачивается и резво бежит прямо на Волка Ларсена, замахнувшись густо измазанной кровью и чьими-то внутренностями дубинкой.

Братишка совсем, что ли, рехнулся? Он так и стоит дальше столбом, с расставленными руками и опущенным ружьём, равнодушно глядя прямо на недобитка — нарочно, что ли, дожидаясь момента, когда он получит по башке и кусочки его дурных мозгов тоже прилипнут к дубинке.

Не дождётся. Не особо целясь, Смерть Ларсен выстреливает и укладывает бунтовщика с дубинкой наповал.

— Ты чего рот раззявил? — кричит он брату, но ответа дожидаться не собирается. Срочно нужно вниз, к трюму, пока к бунтовщикам не вернулась обратно наглость.

У Зингера всё, однако, отлично получается. Испуганная и растерянная толпа, как послушные овцы у хорошего загонщика, легко отступает в самый низ. Люди прячутся в глубине трюма, надеясь уйти из-под обстрела — именно этого Смерть Ларсен и от них добивается. Через минуту-другую за пределами трюма остаются только мёртвые тела, и никто не возмущается, когда люди Смерти Ларсена надёжно запирают тяжёлую водонепроницаемую дверь на все замки.

С той стороны уже раздаётся стук и крики, но беспокоиться не о чем — с хитрыми круговыми замками придумки брата дверь будет не выломать даже тараном, пусть он сейчас и корчит обычную свою недовольную рожу, глядя на щёлкающие засовы. Посидят без еды и воды дня три и точно опять станут как шёлковые, без всяких мятежей.

— Славно сработали, — подводит он итог, а на брата пока решает не обращать внимания. — А теперь, — кивает он на кровавые следы, — нам нужно здесь самим прибраться. Несите швабры и вёдра, Зингер.

Смерть Ларсен задирает рукава. Желания, конечно, самим собирать кишки с палубы, нет ни у кого, обычно это делали расходники, но сейчас выбора нет, всю работу пока придётся делать самим. Это всё лучше, чем простым матросам — их отправили в котельную вместо расходников. Мятеж или нет, но пар двигателям всё равно нужен.

Пока они кидают тела за борт и смывают кровь, находят тело Кобблера. Толпа настигла его в котельной, его тело вжали с такой силой, что его размазало по стене, будто масло.

А значит дело совсем худо. Пусть, кроме Кобблера, у верхушки потерь больше нет, но расходников и так было маловато — всего сорок четыре. Пока шёл мятеж, передохло семеро, и наверняка за следующие дни там сдохнет от ран, голода и жажды ещё примерно пятеро. Слишком большая потеря, но если распахнуть сейчас двери трюма, будет ещё хуже.

На этом их беды не кончаются. Смерть Ларсен может поставить своих людей в котельную, но их слишком мало, чтоб завести двигатели «Македонии» на полную мощность — пар не подаётся ровно, корабль идёт вперёд рывками. Так дело продолжать нельзя, они рискуют поломать пропеллеры окончательно. Смерть Ларсен знает, что вспомогательный движок мог бы помочь, — он уже недавно их сильно выручил, когда Хэмп, проклятый сукин сын, устроил полнейший разгром в котельной.

Да только покойный Кобблер так движок и не починил. Всё ещё есть надежда на брата, но он в машинном отсеке никогда не работал и будет копаться никак не меньше двух дней. Однако ничего не поделать, это единственный выход.

Брат встречает распоряжение отправляться в машинный отсек долгим тяжёлым взглядом, но его мнения Смерть Ларсен и не спрашивал. Волк Ларсен только просит отлучиться минут на десять — что же, почему нет, в движке ему разбираться придётся долгие часы, от того, что начнёт на пару минут позже, ничего особо не поменяется.

Смерть Ларсен спускается вместе с братом в машинный отсек — кое-что про устройство движка он знает, иначе бы не был капитаном, так что с ним брат разберётся быстрее.

Движок пусть только вспомогательный, но махина всё равно здоровенная — в ней никак не меньше, чем полтора человеческих роста, и даже опытные инженеры сперва всегда пасовали перед этим адским нагромождением из трубок, рычагов и поршней. Прямо сейчас эта махина ещё и дышит на ладан: поршневые цилиндры спотыкаются на каждом втором обороте, и разгоняются только с надрывным скрипом. Поганое зрелище.

Нужно отдать команду остановить движок, иначе никак не разобраться. Смерть Ларсен подзывает брата, чтобы показать ему ход цилиндров, но тот идёт мимо, в дальний угол, не слушая никаких предупреждений.

Волк Ларсен заглядывает куда-то вглубь механизма, и Смерть Ларсен отчётливо видит, как он довольно ухмыляется.

— Дурак так ничего и не понял. Впрочем, я и не удивлён, — говорит брат себе под нос, но Смерть Ларсен замечательно его слышит. — Задачка была несложная, и ведь даже с ней не справился.

Брат закатывает рукава, прямо на глазах у Смерти Ларсена залезает рукой между движущихся ступенчатых валов и вскоре вытаскивает какой-то маленький блестящий уголок.

Смерть Ларсен хочет проорать ему, что он безалаберный болван и едва не остался без руки, но движок прямо у него на глазах на секунду останавливается, будто сделав облегчённый вздох, и тут же заводится снова — в этот раз гладко и без малейшей запинки.

— Как ты?… — Смерть Ларсен только и может, что таращиться на ладно бегающие поршни в безупречно отлаженной махине.

Не слишком ли шустро брат разобрался? Смерть Ларсен пусть и готов согласиться, что тот действительно какой-то чёртов гений, и всё же он хорошо помнит, как младший чинил всякий хлам, который ему таскала вся деревня. Если он не знал механизма, он никогда не лез в него сходу, он изучал его по меньшей мере минут десять. А залезать сходу по локоть в здоровенную штуковину, когда он впервые имеет с ней дело…

…Разве что дело он имеет с ней не впервые. Что, если он уже залезал в неё без ведома Смерти Ларсена? Иначе как ему знать, какую именно детальку и откуда нужно вытащить?

Он отрывает взгляд от движка, ищет брата — но того и след простыл. Куда он так быстро делся? Решил, что ли, сбежать, прежде чем Смерть Ларсен начнёт задавать ему вопросы?

Он смотрит на отлаженный механизм ещё раз. Что, если брат не просто сюда уже залезал? Что, если он залезал сюда, чтобы его поломать?

Но, чёрт возьми, зачем ему это?…

— Мистер Ларсен, сэр, — слышит он знакомый встревоженный голос за спиной. — Я сверил списки и нашёл, что…

Смерть Ларсен уже знает, что он ему скажет.

— …что мой брат испоганил всё моё судно. Верно?

— Я был у Кобблера. Он был полуслепой болван и вовремя не заметил, а его ящике с чертежами пломба была сорвана и приделана обратно. На чертеже есть пометки другим почерком. И я нашёл этот же самый почерк в записях про пайки…

— Достаточно. Я уже всё понял.

Очень хочется расколотить здесь всё к чертям, устроить Зингеру разнос, что пришёл так поздно. Но Зингер — не мелкая сошка, вымещать на нём злобу себе же дороже, тем более не стоит ничего колотить в машинном отсеке. А потому Смерть Ларсен молчит, только опирается о ближайшую стену, чтобы совладать с собой. Злиться он будет позже.

Чёрт возьми, давно было пора насторожиться. Хотя бы потому, что брат всё время был непривычно смирным. Смерть Ларсен думал, он наконец-то обломал ему рога. А оказалось, что Волк Ларсен их тихо саботировал.

Он нарочно гадил в документах, он сломал движок, он спровоцировал мятеж. Всё, что он мог испортить, он испортил.

Но почему? Почему он взялся кусать руку, что его кормит? Совсем, что ли, свихнулся?

Сейчас, правда, уже слишком поздно для этих вопросов.

— Собирайте всех людей, схватите этого ублюдка, — говорит он Зингеру.

— Живым или мёртвым?

— Плевать. Пристрелите предателя, если нужно. Я пойду с вами.

На палубе уже переполох, но толку от него никакого — брат как сквозь землю провалился. Его нет ни в рубке, ни в каюте, ни на нижней палубе. Но пускай побегает, всё равно никуда не денется. Он тоже не спал ночь, он устал, рано или поздно брат сделает ошибку. Все шлюпки уже под надзором, а в ледяной воде за бортом он и минуту живым не продержится.

Он взводит свой револьвер и тоже собирается отправиться на поиски, но вдруг замечает в предрассветных сумерках несколько вспышек. Смерть Ларсен напрягает слух — и действительно — издалека до него доносится вполне отчётливый гомон голосов.

Он тянется и чувствует, как бинокль уже вкладывают ему в руку. Зингер вовремя подсуетился.

На горизонте и правда обнаруживается шхуна. Не просто шхуна — корпус покрашен в характерные цвета компании. У них на борту явно творится чёрт те что — там то и дело вспыхивают огни, будто кто-то открыл стрельбу, а кричат там так, что слышно даже на «Македонии».

— Как думаете, сэр, они нас видят? — спрашивает его Зингер.

— Чёрт их знает, если честно. Но я скажу вам так, мистер Зингер: если увидели, то точно дадут дёру, чтобы перетормошить весь форт. А дело наше и так на волоске.

— Атаковать их, сэр? Но ваш брат…

— Я знаю, нам драка сейчас совсем не ко времени. Но выбора нет. Готовьте пушку.

Полагаться на эту чёртову пушку тоже совсем не охота — мало ли какие сюрпризы приготовил ещё им мерзкий предатель. Но людей для абордажа нет, он не может выпустить расходников из трюма, а тесты проводились под надзором Зингера, канониры обучены. Пушка должна сработать. Другого выхода у них сейчас нет.

Смерть Ларсен напряжённо следит, как ствол разворачивают в нужную сторону, а Зингер командует открыть огонь. Палуба под ногами отвечает глухим толчком, но держится исправно.

Other chapters: