17. Мод Брустер

Мод никогда бы не подумала, что вернётся в Сан-Франциско так скоро. Лишь два месяца спустя ей пришлось вновь сесть на поезд и пересечь весь континент, но никак нельзя упустить приглашение на национальный литературный конгресс. Тем более, что в программе ей отвели отдельное место для выступления — не как раньше, в рамках общей сессии о женской литературе, а в этот раз с её именем, отпечатанным шрифтом вполне приличного размера на рекламной брошюре.

По крайней мере в этот раз Мод провела в тесном купе поезда не шесть дней, а всего четыре: она отправлялась не с самого побережья, а из Иллинойса, где навещала пару университетских друзей.

Она бы погостила подольше, а после с удовольствием провела бы лето у себя дома — никак нельзя сказать, что она соскучилась по Сан-Франциско, пусть сейчас, в самый разгар весны, находиться тут куда приятней.

И тем более она нисколько не соскучилась ни по капитану Ларсену, ни по Хэмфри Ван-Вейдену.

Однако она здесь, пришла по адресу, который назвал ей в телеграмме Ван-Вейден. Мод взяла экипаж от хорошо знакомой Маркет стрит в потрёпанный, растерявший былой лоск квартал около Ринкон-Хилл, прошлась по неухоженной мостовой, совсем не рассчитанной на такое количество громадных грузовых повозок, тяговых лошадей и рабочих сапог, и стоит сейчас перед заметно растерявшейся квартирной хозяйкой.

Та, явно стесняясь своего давно пришедшего в упадок дома, всячески пытается провести Мод в неуютную гостиную и усадить пить чай. Мод очень неловко — ведь она явилась так внезапно и без спросу — и она всячески пытается отказаться, чтобы стеснять хозяйку поменьше. Только после нескольких минут долгих объяснений Мод наконец-то удаётся пройти из прихожей к нужной обшарпанной двери.

Пусть Мод ни разу не думала ни про Ван-Вейдена, ни про его любовника за всё время, что была у себя на западе, но она сразу вспомнила про них, как только получила приглашение на конгресс. Она ничего не может с собой поделать, но она очень хочет узнать, что с ними стало. Потому она и попыталась связаться с Волком Ларсеном при первой же возможности, потому и решила пропустить один из дней программы, чтобы встретиться с Хэмфри Ван-Вейденом.

Она сама себе удивилась, но ей было радостно получить звонок от него, узнать, что он жив и здоров. Даже его голос, пусть искажённый помехами связи, — Хэмфри звонил с какой-то шумной публичной телефонной станции — звучал куда живей, чем то, как Мод его помнила, — уверенней, громче, бодрее. Теперь это не был голос человека, полностью сдавшегося чёрной меланхолии, а голос человека, который по-настоящему хочет жить.

Немного поколебавшись, Мод стучит в дверь, и она тут же распахивается— то только наполовину, упираясь в спинку кровати.

Сквозь образовавшийся узкий просвет высовывается хорошо ей знакомое худое лицо. Хэмфри выглядит уставшим — таким она привыкла его видеть, — но всё же кажется куда здоровее, чем зимой, когда Мод видела его в последний раз. В нём точно что-то изменилось, пусть Мод пока не может объяснить себе, что именно.

— Мисс Брустер, вы всё-таки пришли… — он чуть опасливо улыбается, всматриваясь ей в лицо. — Это… Это хорошо…

Хэмфри сторонится, чтобы пропустить ей к себе, но натыкается на что-то спиной.

— Да что ж такое! — восклицает он сквозь звон и стук падающей посуды. — Вы заходите, садитесь, я пока приберу.

Мод согласно протискивается мимо кровати, мимо Хэмфри, собирающего жестяные миски и кружки возле печки, к письменному столу у окна. Не найдя более ничего подходящего, она отодвигает единственный стул и осторожно присаживается, опасаясь задеть что-нибудь ненароком в тесной комнатушке.

Хэмфри, собрав с пола всю утварь, сбивчиво предлагает Мод кофе. Она соглашается — не потому, что ей хочется кофе, а чтобы не показать отказом враждебности. Хэмфри и так бросает на неё полные опаски и испуганного ожидания взгляды.

Чтобы не смущать его ещё больше, Мод отворачивается и оглядывает комнатушку — из убранства тут только уголок с посудой и печкой, моряцкая куртка на крючке, узкая койка и стол с ворохом записок и печатной машинкой. Хэмфри здесь как будто бы не первый месяц, но комната всё равно не ощущается обжитой. Сквозь запах старой сухой пыли и обветшалых обоев, типичный для подобных запустелых комнат в пришедших в упадок особняках, пробивается аромат кофе и свежих чернил для печатной машинки.

Мод успевает пожалеть, что согласилась на кофе, ведь Хэмфри заметно суетится и едва не опрокидывает на себя кипяток. Но всё же он справляется, ставит рядом с Мод на стол дымящуюся жестяную кружку. Мод невольно цепляется взглядом за её неровные края с облупившейся эмалью, но тут же отводит глаза. Слишком поздно.

— Извините, — страдальчески морщится Хэмфри, присаживаясь напротив Мод на жёсткую койку. — Второй кружки у меня нет.

— Ничего страшного. Спасибо.

Мод делает небольшой глоток — не самый плохой кофе, она пила и похуже — и настраивает себя на долгое неловкое молчание. Но, к её удивлению, Хэмфри тут же заговаривает вновь:

— Мод… Мисс Брустер… Я, право, даже не знаю с чего начать…

— Я тоже не знаю. Но я, пожалуй, рада видеть, что вы в порядке.

Хэмфри пытается улыбнуться, но улыбка у него на лице не держится. Вместо этого оно принимает знакомый Мод измученный вид, и она знает, что Хэмфри вот-вот начнёт рассыпаться в извинениях. Его извинения Мод лучше позже выслушает. Сначала она спросит то, что давно её занимает.

— А где же капитан Ларсен?

— Он теперь на «Македонии», работает на брата… Он спас меня, довёз до берегов США, до безопасности. Оставил мне лодку и деньги, а сам вернулся к Смерти Ларсену…

Мод кивает, делая ещё один глоток кофе. Странно: после всего пережитого она не ожидала бы от себя ничего, кроме равнодушия — ведь в самом деле, что ей с того, воссоединятся ли эти двое несчастных, странных и не особенно ей приятных человека? И всё же она заметно разочарована тем, что Волк Ларсен ушёл. Почему-то Мод хотелось верить, что он найдёт в себе силы простить Хэмфри.

— Мисс Брустер, — заговаривает Хэмфри прежде, чем она успевает выспросить что-то ещё. Он торопится и сбивается, ищет слова, но никак не находит. — Мне так жаль, что я убежал… Что я так с вами поступил… Вы боролись за меня, а я этого не ценил, я эгоистично замкнулся, думал только про…

— …Волка Ларсена?

Мод помнит, как это имя срабатывало на Хэмфри, будто заклинание, всякий раз заставляя его дёрнуться, вспыхнуть напускным гневом и начать отрицать, отрицать, отрицать. Сейчас этого не происходит, и Хэмфри лишь печально кивает. Это хорошо.

— Что ж, приятно знать, что вы сожалеете… — заговаривает Мод.

Она хочет проявить привычную ей учтивость, сказать, что понимает, насколько Хэмфри тяжело пришлось в последний год. Но правда в том, что от пресловутой учтивости ей уже давно тошно, и учтивости её после всего содеянного Хэмфри никак не заслуживает. На язык лезут совершенно другие слова — резкие, ядовитые — только подобных злых речей Хэмфри в свою сторону в отличие от пресловутого Волка Ларсена тоже не заслужил.

Он ведь всё же хотел ей помочь, он тоже жертва, напоминает себе Мод. Пусть он предал Волка Ларсена, но это Волк Ларсен сотворил с Хэмфри непростительное. Хэмфри достоин сочувствия. Однако Мод бесконечно устала ему сочувствовать. Даже после пары месяцев передышки — устала.

Хэмфри, не выдержав молчания, качает головой и печально вздыхая:

— Ужасно, конечно, получилось…

— «Получилось»? Вы это так называете? — не сдерживается Мод. Невинная фраза, которую Хэмфри проронил, чтобы заполнить неловкую паузу, становится тем самым камешком, после которого потрескавшаяся плотина из любезности и учтивости рассыпается окончательно.

— Значит, вы опять ни при чём, мистер Ван-Вейден, раз всё, оказывается, само собой получилось? А как насчёт того, что вам очень хотелось приладиться ко мне, чтобы жениться поскорее, чтобы от себя, от всего содеянного убежать! Но как только вы поняли, что вы себя в меня насильно не влюбите, я тут же перестала быть вам интересна! Я хотела вам помочь, я видела, что вам плохо, но вам не было никакого дела до моих попыток до вас достучаться, а вы от меня отмахивались, будто от назойливой мухи!

Хэмфри таращится на неё, растерянно моргая, но Мод не даёт ему ни секунды, чтобы прийти в себя.

— А как вы притворялись на «Призраке», что ваши руки чисты, — продолжает Мод, едва отдышавшись. — Вы юлили как угодно, лишь бы я поверила, что вы так же бессильны, как я! Каждый раз, когда я пыталась вас расспросить о вашей ссоре с капитаном Ларсеном подробней, вы настаивали, что я от женской мягкосердечности ищу человечность в монстре, в котором её нет и быть не может! И убеждали меня, что всё важное вы мне уже рассказали! Действительно, всего-то умолчали пару таких малозначительных деталей — например таких, как ваше участие в заговоре против капитана! Или то, что вы любовники!

Мод замолкает. Она сказала ему то, что сказать давно следовало. Что будет дальше — чем Хэмфри будет возмущаться, как возьмётся отрицать — это уже не так важно. Пожалуй, встреча того стоила, стоила того, чтобы стряхнуть с себя наконец заскорузлую любезность и дышать полной грудью.

Но Хэмфри не прячется, а встречает её взгляд с высоко поднятой головой.

— Да, мы были любовниками. А я этого стыдился — в то время, когда стыдиться мне следовало совсем другого. Мы были любовниками, и этого не вернуть — потому что он ушёл и сказал, что «ещё одного шторма он не выдержит». И это моя вина. Я действительно ни с кем не был честен, ни с ним, ни с вами, мисс Брустер, ни с самим собой. Но сейчас я честен, хотя знаю, мне после всего невозможно верить. Я осознал, что натворил, слишком поздно. Вот поэтому мне и жаль, что так получилось, — говорит он, не сводя с неё прямого, искреннего взгляда.

Его речь производит на Мод сильное впечатление.

— Я вижу, что вы сильно изменились, — отвечает она и отводит взгляд, раздумывая как продолжить.

Её внимание привлекает один из клочков бумаги на столе рядом с печатной машинкой. Мод бездумно протягивает руку и подносит его к глазам. Перед ней заметки — стихотворные строфы с хаосом беспорядочных правок. Мод не может не улыбнуться, когда узнаёт до боли ей знакомые следы творческого поиска.

— Вы написали? — спрашивает она, пробежав глазами получившееся стихотворение, и получает утвердительный кивок. — Замечательная работа, работа по-настоящему умеющего чувствовать, искреннего и смелого человека. Надо же, а я и не думала, что…

— …У меня есть талант? — заканчивает за неё Хэмфри. Прежде, чем Мод успевает возразить, он продолжает: — Впрочем, я знаю, о чём вы. Я и сам в глубине души всегда знал, что никуда моя писанина не годится, сколько бы регалий на неё ни навесили. И всё, чему я за годы в библиотеках и лекционных залах научился, — это разве что замысловато поддакивать общепринятому мнению. Знаете, мисс Брустер, я с этим положением дел почти уже смирился. Но я вернулся, и остался один, без… без него, и… Я стал писать, потому что не могу не писать, пусть времени почти нет, пусть денег не приносит и вряд ли принесёт… Со мной впервые в жизни такое, будто бы где-то в душе русло, заваленное всяким хламом, наконец-то очистилось. Понимаете?

Мод кивает. Конечно же, это она понимает. Пожалуй, это первый раз, когда она по-настоящему понимает Хэмфри

— Я надеюсь, вы печатаетесь. Держать такое в столе совершенно недопустимо!

— В «Вечерний вестник» иногда берут, — пожимает плечами Хэмфри.

— Куда? «Вестник»? И только? С вашей-то репутацией и послужным списком?

— Я использую псевдоним. Моё же имя… Пусть Хэмфри Ван-Вейден побудет пропавшим чуть подольше — сейчас я точно не готов это менять. Когда-нибудь, но не сейчас…

Хэмфри смотрит на неё исподлобья и, похоже, ожидает упрёка. Однако Мод не собирается его упрекать.

— А потому для редакторов я очередной безвестный писака, а вовсе не «наставник американской литературы номер два», — своё прежнее прозвище он произносит страдальчески скривившись, будто проглотил целый пузырёк касторки. — Вы сами знаете, мисс Брустер, что без рекомендаций по университетским знакомствам репутацию нужно кровью и потом зарабатывать. Как это, собственно, сделали вы. И добились своего, поздравляю! Я видел ваше имя в брошюре, выступление на национальном конгрессе — отличное достижение! Вы теперь в половине шага от крупных тиражей и публикаций за границей!

Его поздравление — далеко не первое; за прошедшие недели Мод получила их с полсотни. Но это одно из немногих, что звучит по-настоящему искренне. Мод достаточно одного короткого взгляда на Хэмфри, чтобы увидеть, что он действительно рад за неё.

— Спасибо, — улыбается она. — Правда, признаюсь, я понимаю, отчего вы не торопитесь обратно в литературные салоны. После трёх дней на конгрессе я тоже счастлива сбежать от наших с вами коллег по перу.

На сегодняшний день запланирована лекция Чарли Фэрасета, и Мод была благодарна возможности там не появляться, уехать на визит к Хэмфри в сторону Ринкон-Хилл, где её никто точно разыскивать не будет. Мод уже видела Фэрасета пару раз издалека и делала всё, чтобы избежать более близкой встречи.

Однако судя по коротким, полным злобы взглядам, что он метал в её сторону, у Фэрасета не хватает благоразумия поступить тем же образом и не переходить ей дорогу. Он до сих пор ищет возможность отыграться. Мод не понимает, каким образом Хэмфри столько его терпел у себя в друзьях.

— Раз уж мы заговорили о коллегах, — Хэмфри явно думает о том же. — Мисс Брустер, я уже три выпуска «Сан-Франциско Кроникл», никак не меньше, видел с разгромными рецензиями Чарли Фэрасета на ваше творчество. На мой памяти до этого ни разу не было, чтобы он устраивал такие длительные крестовые походы против кого бы то ни было. Чем же таким вы его самолюбие настолько уязвили? Что с ним случилось?

Мод не может не ухмыльнуться.

— Волк Ларсен с ним случился.

— Ч-что?! Как?! — Хэмфри едва не закашливается. — Боже правый, что он с Чарли сотворил…

Она задумывается, как бы приступить к рассказу, и разглядывает щербатую кружку, невольно вспоминая китайский фарфор тончайшей работы в доме у Фэрасета. Чай, правда, был совсем невкусный, этот кофе ей нравится гораздо больше.

— На самом деле ничего, чего бы мистер Фэрасет не заслуживал… Я попросила капитана Ларсена сопроводить меня, когда пришла к нему с визитом, выспросить насчёт вашей пропажи. Но Чарли Фэрасет не только оказался бесполезен, он ещё и о вас…

— Да знаю я, знаю, что он обо мне сказал, — с досадой отмахивается Хэмфри.

— А капитан Ларсен этого знал, и ему очень не понравилось, как Чарли Фэрасает про вас отзывался. Как он тогда вступился за вас, сражался именно что как волк, иначе не скажешь! Чарли Фэрасету давно пора было послушать, чего он и его достижения стоят на самом деле.

У Мод до сих пор стоит перед глазами его ошарашенно-напуганная покрасневшая физиономия, растерявшая всякую надменность. Очень хотелось бы увидать его таким снова.

— Так что Чарли Фэрасет до сих пор после того, как Ларсен из его павлиньего хвоста все перья повыдёргивал, не оправился, — продолжает Мод, допивая кофе, — вот и строчит про меня свои опусы один за другим. Ничего он, конечно, из того, что капитан Ларсен ему сказал, не понял, но зрелище всё равно было эффектное.

Хэмфри слушает её, затаив дыхание. Его худые щёки заметно розовеют от удовольствия.

— Жаль, что я этого не видел, — вздыхает он.

— Да, очень жаль! А ещё жаль, что вы не видели, как он весь порт, весь город в поисках вас перевернул! Понимаете, Хэмфри, Чарли Фэрасет о вас нисколько не беспокоился. Про вашу мать не скажу, но тот молодой человек, что у вас в семье за главного — племянник ваш, насколько я помню, — тоже вашей судьбой не интересовался. Но Волк Ларсен…

Мод делает паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Я встретила его на Ноб-Хилл, он разгружал мебель. Сейчас я думаю, что эту работу он тоже выбрал неслучайно, а ради шанса с вами пересечься. Но он пересёкся со мной и, когда узнал, что вы пропали… Хэмфри, он меня по-настоящему умолял. Умолял помочь вас разыскать. Спрашивал меня, считаю ли я, что вы сможете его простить… Хэмфри, он вас очень любит.

Она замолкает: сомневается, не сказала ли лишнего. В конце концов, она и так уже слишком много лезла не в своё дело. Но когда она смотрит на Хэмфри, она понимает, что сделала всё правильно.

— Да, любит, — говорит он, глядя куда-то вдаль. — Увы, я слишком поздно это понял. Он ушёл. Кто знает, быть может, если бы я провёл с ним чуть больше времени, он бы нашёл в себе силы… Но сейчас мне остаётся только жить дальше. Ведь именно это я ему и обещал.

— Знаете, я удивлена, что он ушёл, разочарована даже, — признаётся ему Мод. — Почему-то я ждала от него большего.

— После всего, что я сделал? После того, как сгорел «Призрак»? Да такое не прощают. А он пришёл за мной, спас меня, оставил деньги…

— Как быстро вы встаёте на его защиту, — не может не заметить Мод.

Хэмфри только разводит руками, молча соглашаясь.

— Это, впрочем, не значит, что я сам не раздосадован, — добавляет он и, заметно занервничав, продолжает: — Я… Я ведь видел его недавно. В портовой драке. Он был пьян, и… совсем не наслаждался происходящим. Ему скорее всего было плохо. Но он заметил меня, а я… Я понял, он не хотел меня тогда видеть. Вернее будет сказать, что он не хотел, чтобы я видел его вот таким, и я… — Его лицо искажает мучительный стыд. — Я растерялся. Я убежал прочь. Опять! Я опять оказался трусом.

Мод тянет руку — в тесноте ей не приходится даже вставать со стула — и осторожно трогает его за плечо. Хэмфри не отстраняется.

— Вам точно очень нужно поговорить. Понимаете… Вы не можете не понимать, но ведь капитан Ларсен — пусть он делает всё, чтобы этого не показывать — куда более хрупкий и чувствительный, чем кажется. Хрупче, чем вы. Берегите его, Хэмфри.

Она хотела его подбодрить, но Хэмфри выглядит ещё более виноватым, чем прежде. Он опускает голову, пряча взгляд за растрёпанными волосами.

— Да я бы… Но… Я знаю, что «Македония» вышла в море пару дней назад. Маршрут никому не известен. И когда она вернётся — тоже…

— Но она же вернётся рано или поздно, верно? У неё стоянка где-то в Сан-Франциско. Впрочем… — Мод прерывается, задумавшись. Она кое-что вспомнила.

Хэмфри подскакивает с кровати, стряхнув сплеча руку Мод.

— Что? Что впрочем? — он изнывает от нетерпения.

— Это могут быть слухи, да и не поручусь, что запомнила я правильно. Но на конгрессе кто-то из репортёров рассказывал, что расспрашивал на доках какого-то перепуганного калеку, совсем ещё мальчишку… И тот что говорил про скорую страшную опасность на северных маршрутах, будто все маршруты нужно прокладывать в обход…

Она напрягает память, но большего вспомнить не может. Тогда эта болтовня в перерывах между докладами совсем не показалась ей важной.

— На вашем месте я бы просто подождала возвращения «Македонии» ещё месяц-другой… — заговаривает она, однако бросает короткий взгляд на Хэмфри, передумывает. — Но я уже по вашим глазам вижу, что ждать вы совершенно точно не будете.

— Не буду, — соглашается Хэмфри. — Я отправляюсь сегодня же.

Мод видит, что отговорить его не получится. Даже предложить остаться чуть подольше и продумать, что именно он будет делать, оказавшись один-на-один с вооружённым до зубов огромным пароходом, бесполезно. Хэмфри не будет её слушать.

— Что же, — говорит она вместо. — Тогда, будьте добры, Хэмфри, останьтесь, пожалуйста, в живых. Нам ведь ещё по вашем возвращении эти стихи — кивает она в сторону печатной машинки — нужно будет опубликовать в достойном их месте.