16. Инженер судного дня

Сегодня дела идут на удивление хорошо. Ларсен принимается за работу засветло, и ему даже почти не тошно — по крайней мере, пока что.

Когда Ларсен вчера упал в койку, — опять пьяный, грязный, перепачканный кровью и грязью после очередной уличной драки — он ждал, что ещё долго пролежит с похмельем и заставит себя подняться разве что после полудня. Но среди ночи ему пришла неплохая идея, и вот он на ногах за чертёжным столом. Он работает и почти ни о чём другом не думает. Не думает даже о Хэмфри.

Он чертит одну систему креплений за другой, меняет материал, подсчитывает механические напряжения и деформации, ищет, где могут сформироваться трещины, правит ошибки в расчётах, адаптирует конструкцию и пробует снова.

Пока Ларсен вглядывается в длинные ряды уравнений и преобразований, ему легко не думать об истинном назначении этой самой конструкции, новой гарпунной пушки. Можно спрятать уродливую правду за стройными математическими выкладками, и жить сразу становится почти не тошно.

А правда состоит в том, что старается он сейчас исключительно для того, чтобы потуже набить карман брата. Никому другому больше пользы не будет. А сколько людей поляжет от этой замечательной новой пушки? Сколько будет набито до отказа в трюмы «Македонии», переобустроенные под тюремные камеры не без участия Ларсена? Этого Ларсен никак представить себе не может и, честно говоря, не слишком хочет.

В первое время он даже приятно удивился: не ожидал, что брат предложит не дурь из попавших к нему в немилость выбивать, а даст работу, на которой можно как следует пораскинуть мозгами. Ларсен и подумать не мог, насколько ему на самом деле не хватало возможности заниматься инженерным делом и математикой, так что на радостях улучшил вентиляционные шахты «Македонии» всего-то за неделю, между делом увеличив вместимость трюмов. Первое время он особо и не вдумывался, зачем брату всё это.

А потом кто-то из его кодлы раздобыл старую здоровенную гарпунную пушку — выглядела она внушительно, но на деле это была ненадёжная и очень медленная развалюха, а отдача от неё была такая, что она на месте устоять не могла, и железные клёпаные листы на палубе собирались гармошкой. Ларсену было поручено сделать из этой развалюхи скорострельную меткую машину смерти.

Сперва он просто недоумевал. Это же чушь полнейшая — стрелять здоровенными гарпунами не по китам, а по мелким котикам, — самый что ни на есть верный способ испортить напрочь любую добытую шкуру. Он так и сказал Смерти Ларсену, а ещё сказал, что надо не дурака валять и тратить ещё месяца три на переработку гарпунной пушки, а отправляться на котиковые лежбища, пока сезон окончательно не отгорел. Брат только широко ухмыльнулся тонким, как сложенным из бумаги, ртом.

Он сказал, что к лежбищам не собирается — «Македонию» ждёт куш побольше — и дал не три, а два месяца на доработку. Подробности он решил не сообщать: дескать, Ларсен пока что только главный судовой инженер, а командование — пока не его ума дело.

Брат, как и прежде, полный болван, потому что очень сильно переоценивает свою непредсказуемость. Не надо быть особого ума, чтобы сообразить, что не на промысел он нацелился. Дело в том, что даже здоровенным китам не нужна дальнобойная скорострельная пушка, им бы и одного заряда с близкого расстояния хватило. На самом деле брат нацелился на грузовые и пассажирские суда и собрался податься в налётчики.

Ларсена, впрочем, желание брата устроить охоту не на зверей, а на людей, беспокоить никак не должно. Если кому и чистоплюйничать, то точно не ему.

Он сам же Хэмфри постоянно попрекал за малодушие, а теперь сам же сперва трудится над чертежами, а после лицемерно вздыхает, что труд этот идёт совсем не на благо человечества. К чему все эти вздохи, если менять Волк Ларсен ничего не может, да и не собирается? Он разве что опять напьётся и полезет в уличную драку. Так легче дожидаться, когда совесть, которая отросла так внезапно и совсем невовремя, отсохнет обратно. Дожидаться, когда он сможет жить наконец-то по-старому.

Он пробегает пальцами по толстой тетради, исписанной почти до конца, рассеянно пролистывает страницы. Многие наработки, что пошли в эту злостчастную пушку, — это его старые идеи, появившиеся за годы, пока он возился с учебниками, но на создание прототипов не хватало ни времени, ни мастерской, ни железа с пружинами. Ларсен всё придерживал их, ждал достойного применения, но получилось так, как получилось.

Зато сейчас у него нет недостатка ни в деньгах, ни в ресурсах — брат достаёт любые, даже самые редкие, детали и материалы и заготовки с такой лёгкостью, будто и правда водится с нечистью и может наколдовать что угодно прямо из воздуха.

Это очень обидная растрата. Столько идей, таланта, денег и ресурсов служит лишь тому, чтобы Смерть Ларсен загрёб себе побольше денег, сколько людей поляжет из-за того, что ненасытная бездонная пасть его жадности требует себе ещё кусок.

Впрочем, глупо теперь жаловаться. Ларсен отлично заранее знал, к кому идёт и на что подписывается.

Была возможность сделать другой выбор. Он мог выбрать Хэмфри, но он не этого сделал. Потому что трус.

Он трёт виски, чтобы сосредоточиться на задаче, но недостаток сна и накопившаяся усталость наконец решают дать о себе знать. Веки тяжелеют, строчки вычислений расплываются перед глазами, сливаются в одно мутное пятно. Ларсен моргает, и пятно превращается в до боли знакомое худощавое лицо. Он вновь видит Хэмфри в момент прямо перед расставанием.

Невыносимо вспоминать, как красив он тогда был, как светился надеждой и предвкушением близкого счастья. Хэмфри ему поверил, им ничего не мешало остаться на стоянку на ночь, а он… Даже сил в себе не нашёл попрощаться, признаться по-настоящему хотя бы напоследок, а не удирать, будто жалкий трус.

Чего он тогда, чёрт возьми, настолько испугался? Что Хэмфри снова предаст? Что он снова окажется посрамлен, унижен, брошен? Но ведь даже самый трусливый способ остаться рядом — короткими рейсами, украдкой, хоть как-то — всё равно был бы лучше, чем сбежать к брату поджав хвост.

Но что толку теперь? Жребий брошен. Ларсен хочет отвлечься, не поддаваться боли, подумать о чём-нибудь другом, но память продолжает над ним издеваться. Перед его внутренним взором опять предстаёт Хэмфри, но теперь далёким силуэтом, затерявшимся в портовой толпе, что собралась поглазеть на уличную драку.

Ларсен тогда был скотски пьян — если забыться в кураже победы не получалось, то ему срочно надо хотя бы попытаться погасить мозг дрянным алкоголем — но он уверен, что Хэмфри ему не привиделся. Ларсен тогда почти не разбирал, что творится прямо перед его носом, но Хэмфри он видел чётко — его растрёпанные волосы, его привычку сутулиться, видел, как он смотрел на безобразную сцену со своей пресловутой недоумённой брезгливостью. С той самой гримасой отвращения, которую Ларсен так часто видел на его лице на «Призраке» и которая неизменно приводила его в бешенство. Но в этот раз едва стоящий на ногах Ларсен, не сумевший вовремя остановиться и избивший до полусмерти случайного портового мальчишку, действительно отвращения Хэмфри заслуживал.

И нечего удивляться, что Хэмфри убежал, нечего было даже пытаться докричаться. Ларсен сперва надеялся, что его удастся вернуть, — в конце концов, уродливая пьяная драка была далеко не худшим, что Хэмфри от него видел. Видел, но всё равно возвращался к нему опять и опять.

Но всякому терпению приходит конец. И, похоже, в этот раз Хэмфри хватило. Больше возвращаться он не будет. Хэмфри убежал — тем лучше для него. А Ларсен тоже получил то, что хотел: его наконец-то отправили в глубокий, благословенный нокаут в следущем же поединке.

Ларсен опирается локтями на стол, роняет голову на руки, и тихо стонет сквозь зубы.

Главное , что с Хэмфри всё точно будет хорошо. Пару раз Ларсен видел в доках нагруженный шлюп, который он Хэмфри оставил, и его самого неподалёку, кажется, тоже. Вполне возможно, что сейчас он Адама вспоминает, но через полгода-год точно пройдёт, — главное, что Хэмфри теперь при деле и себе больше не врёт.

И Ларсену тоже пора отпустить. Бросить привычку скупать все подряд журналы и выискивать из них то, что могло бы быть авторства Хэмфри.

Всё равно ничего приличного ему не попадается. Одни напыщенные бездарности, вроде того дружка Хэмфри Чарли Фэрасета, которым больше и делать нечего, как петь друг другу дифирамбы по кругу. Хорошие стихи были разве что в грошовом еженедельным обозревателе, в который Ларсен пару раз заглядывал по случайности, — не просто хорошие, а такие, которые ему очень хотелось принять на свой счёт. Но это он точно слишком размечтался. Если бы Хэмфри действительно печатался, он точно не пошёл бы в захудалый еженедельный вестник.

По крайней мере он заставил себя больше не таскаться на старую халупу в Окленде, — всё равно каждый его визит не приносит ничего, кроме окончательно испорченного настроения и насмешек от проститутки по соседству. Ни разу там не ещё не было новостей для Ларсена — и не будет. Мисс Брустер сказала ему без обиняков, что лучшим, что он мог бы для неё сделать, будет убраться из её жизни подальше. С чего ей про него спрашивать? Хэмфри там искать тоже нечего, и глупо про него спрашивать.

Ничего теперь не изменишь. Слишком поздно. У него остаётся одна-единственная колея, и ведёт она прямо в самую трясину человеческой мерзости.

Были шансы с неё свернуть. Даже до Хэмфри — полно было шансов. Но раз за разом Ларсен не решался ждать от других ничего, кроме наихудшего, нападать первым, считая драку неизбежной. Он говорил себе, что любой другой подход — альтруизм этот пресловутый, как выражался Хэмфри, — был бы самоубийственной глупостью.

Но на деле Ларсен раз за разом выбирал бить первым всего лишь потому, что знал и умел это лучше всего. Потому что так было безопасней всего. Он прикрывался рациональностью. Но прав был Хэмфри — на деле он оказался всего лишь трус.

Он видел, что можно жить по-другому. Хэмфри живёт по-другому. Мод Брустер живёт по-другому. Если бы Ларсен так же смог, он бы, вполне возможно, оказался бы в другом месте. А не наедине со своим давно утратившим любую похожесть на нормального человека братом, который скорее всего пристукнет его, как только он перестанет приносить ему пользу, — если Ларсен, конечно, не пристукнет его первым. Или кто-нибудь из его подхалимов проломит Ларсену башку, — конец будет позорный, но тогда наверно наступит, наконец, облегчение.

Он думал, что привыкнет. До этого же как-то привыкал, жил в беспросветном свинстве годами, — и было вполне терпимо. Но идёт уже второй месяц, а гадливость Ларсена всё не оставит.

Вот ведь какая штука. Он много думал, как Хэмфри изменился после знакомства с ним. Но и ведь и Хэмфри изменил его — и изменил безвозвратно.

От укоров совести теперь никуда не денешься. Пользы от них, правда, никакой, ведь что-то изменить на «Македонии» Ларсен ни разу даже не попытался. Он не видит ни единого шанса, ни подходящего способа, ни, в общем-то, смысла, — даже если он решится и уберёт брата с дороги, его прихвостни оставят всё как есть. У этой гидры всегда будет больше, чем достаточно прожорливых отвратительных голов.

Он отворачивается от стола, заваленного выкладками, — всё равно никаких толковых идей ему ещё долго в голову не придёт. Остановившись возле крошечного, наглухо закупоренного иллюминатора, он тянется за пачкой сигарет в карман. По крайней мере, курево у него теперь есть отменное. Это, пожалуй, единственное, что стало лучше. Всё остальное катится прямо к чертям.

Он выглядывает сквозь мутное стекло. Под ним пустая пристань, только скучают выставленные братом часовые. Доски прогнили, тут давно никто не наводил порядок. «Македония» стоит далеко от сердца порта на самом отшибе, спрятанная за обшарпанными грузовыми доками. Брат не сказал, зачем такая секретность, но Ларсену особо и не нужно расспрашивать, и так всё в принципе понятно. Хотелось бы только убраться из этих чащоб поскорее. Кто знает, может быть, когда они выйдут наконец в море, станет всё-таки легче? Вряд ли.

Он чувствует чужое присутствие за спиной. Не иначе как брат пришёл — Ларсен хорошо знает его манеру появляться совершенно бесшумно. Народ попроще всегда его пугался, но Ларсен слишком хорошо с ним знаком и слишком натренирован, чтобы чуять опасность загодя, — так что его брат не проведёт. И всё же он выбирает сделать вид, что не заметил, чтобы выгадать себе ещё минуту-другую одиночества. Глубоко затянувшись сигаретой, он делает один долгий выдох и решает наконец обернуться.

Смерть Ларсен стоит склонив голову и таращится, не моргая, будто филин, на разбросанные по столу чертежи. Ясно, что он не смыслит ни черта, точно так же, как он ничего не понимает ни в финансовом учёте, ни в юридических делопроизводствах, — но пялиться он всё равно может по часу, очень внимательно и старательно, без всякого толку. Ларсена эта его привычка очень раздражает, но он терпит.

Они наконец-то встречаются взглядами. Брат тоже не сильно-то рад видеть Ларсена: поперёк его постной рожи написано ничем не скрываемое недовольство.

— Дурака валяешь, что ли? Чего не занят ничем? — спрашивает он.

— Я всё утро занят, — вздыхает Ларсен. — Пересчитал крепления под отдачу: выдерживают и при осевом, и при поперечном сдвиге, при кручении станины тоже всё в порядке, а пружины не уходят в пластическую деформацию. Ещё подобрал материал для амортизирующих вставок, так чтоб не разорвало на холоде, но и от солёной влаги не повело.

— Что это значит? Всё готово?

Смерть Ларсен смотрит на него сверху вниз прежним пристальным, но пустым совиным взглядом. Он не понял ничего и понимать не хочет, а у Ларсена едва ли не скулы сводит от его патологического отсутсвия любопытства. Всегда так было.

— Нет, нагрузка на заднюю раму на больших частотах слишком высока, но если с крестовиной и подходящей сталью… — пытается пояснить Ларсен, но обрывается, чувствуя раздражение брата. — Короче говоря, попытаешься сейчас стрелять в быстром режиме, то вся пушка тут же сложится гармошкой. Скажи своим механикам, что нам нужна распорка крест-накрест из судостали между стойками рамы. На замену должно хватить пары человек. С установкой, с пробной стрельбой… Если всё пройдёт как надо, через неделю можно отплывать.

— Сделаю, — кивает Смерть Ларсен, но остаётся стоять, как здоровенное пугало прямо в середине каюты. Рожа его более довольной так и не стала.

Ларсен достаёт ещё одну сигару и молча дожидается, когда же брат оставит его в покое. Он делает свою работу — чего ему ещё понадобилось?

Смерть Ларсен хмурит узкий лоб, жуёт тонкие губы, пока достаёт из одного из бесчисленных карманов своего балахона сигарету и мундштук. Но даже закурив, он не расслабляется. Волку Ларсену сдаётся, что брат хочет сформулировать некую новую, не высказанную ранее, мысль, но не привычный к такой работе мозг его никак не слушается.

— Ты… — наконец выдыхает Смерть Ларсен вместе с дымом. — Журналы опять собираешь… Зачем?

— Я их читаю.

— Читаешь, а потом ходишь весь надутый, как индюк. Смотреть на тебя тошно.

— Потому что думаю, — пожимает Ларсен плечами.

— Про хмыря своего думаешь, что ли?

Его взгляд больше не бездумен. Теперь Смерть Ларсен смотрит на брата прямо в упор, будто наставляет яркий прожектор. Если Волк Ларсен попытается сейчас юлить или прятаться, он точно проиграет. Так что он не прячется. Он набирает полные лёгкие дыма и отвечает:

— Возможно.

В бледном лице не происходит никакой перемены, но давно натренированное чутьё подсказывает Ларсену, что он брата очень разозлил.

Проходит не меньше минуты, прежде чем брат нарушает тишину.

— Не забывай, что если я его ещё хоть раз завижу возле тебя… — угрожающе шипит он.

— Ты прикончишь на месте и его, и меня. Знаю, — отвечает Ларсен, сдерживая ухмылку.

За пару месяцев, что Ларсен провёл у брата, Смерть Ларсен успел повторить эту угрозу с десяток раз, никак не меньше. Если его брат и показывает страсть, то происходит это лишь тогда, когда он заговаривает о Хэмфри. Смерть Ларсен не простил ему выведенных из строя паровых котлов и ненавидит теперь Хэмфри горячей, неистовой ненавистью, что не перестаёт Ларсена забавлять.

Ему пришлось распоряжаться починкой котельной, так что Ларсен видел растерзанные паровые котлы собственными глазами. Хэмфри постарался на славу — Ларсен до сих пор любит вспоминать про учинённый им разгром, у него неизменно в груди тепло становится от невольной гордости за Хэмфри.

— Смотри у меня, — скрежещет Смерть Ларсен. — чтоб пушка через неделю стреляла как надо, понял?

Получив утвердительный кивок, он поворачивается на каблуках и скрывается за дверью.

Ларсен остаётся смотреть ему вслед. Опять он послушно принялся плясать под его дудку, ни разу не возразил. Конечно, брат бы его не послушал — но он мог бы хотя бы раз попытался. А так стоял и молчал, трусливо прикусив язык. Хэмфри бы не промолчал.

Позже, уже далеко за полдень, Волк Ларсен выходит наверх на бак, — после обеда здесь пусто, он может побыть один. Он уже достаточно таскался по бесконечным узким коридорам «Македонии», пока перепроверял и настраивал вместе с механиками сигнализацию и возился с пушкой, так что он рад вылезти из брюха на свет божий подышать свежим воздухом. Если можно, конечно, назвать свежим воздухом угольную взвесь, растворённую в тумане, с тонкой примесью гнилостной болотной лихорадки — фирменный аромат Мишн-Бей. Именно здесь, подальше от центрального порта, брат в этот раз решил залечь на дно.

Ларсен отводит взгляд от нечистот, после недавнего дождя всё ещё стекающих с пирса в мутную застоялую воду, и поднимает глаза выше. Он по привычке пытается найти горизонт, но обзор здесь загорожен со всех сторон, куда ни глянь. Город навалился сверху, как чугунная крышка.

За спиной глухие непролазные болота. От года к году их всё больше пожирает беспощадный промышленный прогресс, и на вязкой топкой земле теперь нагромождены железоделательные фабрики и верфи, изрыгающие из себя дым, смрад и копоть. В глотке и так саднит от смога, но Ларсен всё равно решает закурить. Долголетию это не поспособствует, да и чёрт с ним, с долголетием, не жалко. А так он хоть зловоние перебьёт.

Перед ним, к северу, — убогий, грязный внутренний залив. Назвать эту заполненную нефтью и нечистотами стоячую лужу морем было бы издёвкой. Утлые, гружёные углём паромы еле расходятся с судами военных, курсирующими между солдатскими бараками.

Ларсен отворачивается прочь, к северо-востоку. Туман чуть рассеялся, и облака больше не прячут убогие лачуги на Телеграфной Горе. Где-то там, за горой, — главный порт, Золотые Ворота и путь в открытый океан. Путь к свободе, — так ему нравилось думать раньше. Иллюзия, конечно, но Ларсен любил ей поддаваться.

Сейчас, увы, самообману поддасться не выйдет. Пусть «Македония» скоро выйдет на дело, но Ларсен знает, что много времени его брат в открытом море проводить не собирается, — только совершить один-другой налёт и сразу назад. В отличие от Волка Ларсена брат долгие вояжи совсем не любит. Это Ларсен в промысел морских котиков пошёл в первую очередь из-за возможности находиться в море многие месяцы и иметь за это неплохую прибыль. Смерть Ларсен же принял то же самое решение по прямо противоположным причинам. Ему важнее всего прибыль, а к долгим рейсам он относится как к досадной необходимости.

Он отвлекается на шум со стороны юта. Прислушавшись, он без труда слышит ритмичный деревянный стук и характерный скрип лебёдки в блоке. Надо бы разобраться.

Разгадка находится очень быстро. На юте Ларсен обнаруживает измученного парня, едва балансирующего на самодельном костыле возле небольшого тузика — того, что обычно используют, чтобы обойти судно для короткой инспекции. Тузик лёгкий, и с ним бы справился даже ребёнок, но парень то и дело заваливается в сторону, — он калека, ступни у него нет. Причём калека очень неловкий — он хочет одновременно держать равновесие, выбрать тали и не шуметь, но не преуспевает ни в чём. Только чертыхается сквозь зубы, стучит костылём и раскачивает шлюпку из стороны в сторону. В конце концов тузик бьёт его бортом прямо в грудь, и паренёк валится на палубу. Он спешно зажимает рот, сдерживая крик, но по щекам текут крупные, обильные слёзы.

Хэмфри говорил, что отстрелил ступню мальчишке. Это тот самый, что ли? Удивительно, что он ещё жив.

Он наконец тоже замечает стоящего неподалёку Ларсена, спешно хватает костыль и выставляет его перед собой, дрожа всем телом. Ларсену, однако, хватает сделать только пару шагов к нему навстречу, чтобы парень — Генри, что ли, его звали? — понял, что махать костылём будет бесполезно.

— Только не отправляйте меня назад, сэр! — шепчет Генри, бессильно выпуская костыль из рук. — Лучше сразу убейте. Друг мой, Сэм, умер, а я всё свет копчу… Я, конечно, в ад попаду, но даже там не будет так плохо, как в трюме…

Ларсен не слушает его бормотание, вместо этого он внимательно следит за шагами со стороны бака. Значит, ещё далеко.

Конечно, дать сбежать одному-единственному мальчишке ничего не поменяет — внизу, в трюме, сидит ещё сотня таких же. Пусть бы Ларсен выручил одного, но именно он был тем, кто улучшил вентиляцию и вместительность, чтобы была возможность напихать ещё сотню. С другой стороны, Хэмфри очень не хотел, чтобы этот малолетний идиот сгинул ни за что ни про что. Да и брат, если узнает, наверняка великолепнейше взбесится.

Не переставляя удивляться своему не пойми откуда взявшемуся альтруизму, Ларсен прикладывает палец к губам. Малец, к счастью, сразу всё понимает и быстро затыкается.

— Эй, что там за шум? — конечно же это проклятый первый помощник. Чёрт бы побрал его немецкую дотошность — попёрся на инспекцию, пока все отдыхают после обеда.

— Да, я поправляю уже! — кричит Ларсен. — Там кранцы сползли, вот лодку и колотит! Понабрал ты черт-те кого, Зингер, закреплять совсем не умеют.

Повисает пауза, и Ларсен молится про себя, чтоб немец не направился к ним. Но им везёт, и он слышит, как Зигнер, проворчав что-то про себя, удаляется прочь. Быстро он отвязался в этот раз, но так к лучшему.

Выждав ещё чуть-чуть, он снимает тали с кнехта и берётся спускать тузик на воду. Ларсен делает это без единого скрипа, — он не калека-юнец, а задача на самом деле простая, он бы справился даже с завязанными глазами. Он собирается закрепить конец, но натыкается на чужую руку. Генри, значит, тоже собрался помогать.

— Спасибо вам, сэр, — он шмыгает носом и улыбается.

Было бы глупо отрицать, что на душе становится чуть теплее. Ларсен откуда-то точно знает, что эта парень искренне улыбается впервые за долгое время, но на благодарность решает не отвечать.

— Ты давно здесь? — спрашивает он вместо.

— Да был февраль, кажется… Какой сейчас месяц, я даже не знаю…

— Сейчас май. Три месяца. Ты неплохо сохранился, — решает подбодрить его Ларсен.

Парень действительно взбодрился. Даже чрезмерно.

— Да я сэр, я справлялся на ура, — бахвалится он, позабыв, как с минуту назад умолял себя прикончить. — Сам капитан приметил, что я крепкий орешек!

— Вот как, — хмыкает Ларсен и не верит ни единому его слову, но шлюпку на воду спускать не перестаёт. Раз уж взялся, надо доделать, пусть малолетний дурак совсем того не стоит.

— Да, меня бы и на договор и стабильное жалование перевели, да вот нога… — мальчишка опять грустнеет.

— Акула, что ли, откусила? — не сдерживает усмешки Ларсен.

— Да, да, акула! А откуда вы… стойте, вы мне не верите?

Ларсен мотает головой. Он собирается сказать дураку, чтоб садился в шлюпку, но паренёк медлит.

— Правильно делаете, что не верите… — шепчет он дрожащими губами. — Ничего не стою. Друга моего забили до смерти, а я ничего не сделал. Я и с двумя ногами мало куда годился, а сейчас… Да и ступню… Это тоже было позорище, я её потерял, потому что меня обвёл вокруг пальца один убогий червяк, ещё и извращенец к тому же…

— Это ты Хэмфри так назвал? — пресекает его Ларсен. Он заставляет голос звучать спокойно, хотя кровь уже закипает в висках. Хочется проучить наглеца как следует, но Генри и без того становится землисто-белым от страха.

— Так вы… он… И вы… Простите меня, сэр! Я бы никогда не догадался… По вам и не скажешь…

— Что я извращенец? — Ларсен всего лишь усмехается. Следить за языком этот идиот так и не научился.

Генри хочет оправдаться, но у него получается только мышиный писк и хныканье. Хотя бы лебёдку не выпускает, хотя руки у него дрожат и на пол он вот-вот грохнется.

— Ты, знаешь, ли в неплохой компании. Хэмфри не одного тебя обставить успел, — решает успокоить его Ларсен, — Я знаю по меньшей мере пятерых, кто его недооценили и горько за это поплатились. Включая моего брата.

— Наверно, нужно было слушать его, когда он звал меня бежать. Он же тогда с вами… Но почему вы вернулись, сэр?

— Потому что я идиот, — вздыхает Ларсен, не скрывая грусти, — Но ты моих ошибок не повторяй. Всё готово, — он кивает на шлюпку. — Убирайся отсюда, пока есть возможность.

Калеке с костылём на перевес приходится туго, и Ларсен придерживает его за плечо, пока он карабкается за борт.

— Только не садись, бога ради, ни на что, что пойдёт в сторону Аляски в ближайшие месяцы, если хочешь быть жив, — решает он предупредить на прощание.

Он не уверен, что парень его услышал. Судя по его виду, он желал убраться от Волка Ларсена ничуть не меньше, чем от его брата.

Ларсен выжидает ещё немного, пока тузик не скроется за доками, и отворачивается от борта. Дело сделано — а что теперь? Наведаться, что ли, в центральный порт, куда-нибудь в Эмбаркадеро, поискать драки? Все равно деть себя больше некуда, а оставаться на «Македонии» дольше необходимого его совсем не тянет. Он уже собирается спуститься к себе, но путь ему вдруг преграждает целая процессия.

Его брат, возвышающийся, как каланча, рядом с ним семенит помощник Зингер — его обычно пресная рыбья харя прям-таки лоснится от довольства — а ещё парочка шавок из офицерского состава в качестве подпевал.

— Видите, сэр. О чём я и говорил, — Зингер бы, наверно, торжествовал, если бы его голос был способен выражать такую эмоцию. — Шлюпки нет, мальчишки тоже.

Надо было Ларсену догадаться, что эта въедливая сволочь ни за что бы не оставила его в покое так запросто. Конечно же, он сразу побежал вниз жаловаться. Наконец-то нашёл повод.

— Так это ты целый парад сюда привёл из-за грошового тузика и юнца-калеки, что ли?

— Из-за тебя привёл. Ты и так давно у нас в печёнках сидишь, — отвечает Зингер. —А тут ещё в добренького поиграть решил за наш счёт.

— Шкура может волчья, а натура-то овечья, — откуда-то сзади крикливо поддакивает снулый офицерик. Его имя Ларсен так и не запомнил.

— О, какой разговор пошёл, — присвистывает Ларсен. — А тявкать и не прятаться за спиной у начальства слабо?

Он делает пару шагов к ним, и вся швара испуганно и совершенно предсказуемо пятится назад. Кроме его брата — он не двигается с места и молча наблюдает. На его месте Ларсен бы сделал так же, но сейчас у него такой роскоши больше нет. От участия в грызне ему никак не отвертеться. Когда он был моложе, он делал это не без удовольствия, но теперь он не испытывает ничего, кроме скуки.

— Легко бахвалиться, когда ты сразу на всё готовое пришёл, — Зингер решает позащищать своего офицерика. — А не, как всемы, по меньшей мере лет пять своё место на «Македонии» зарабатывал.

— Ставите под сомнение моё решение нанять брата? — Смерть Ларсен в первый раз подаёт голос за всю перепалку. — Или вы считаете, что инженер нам не нужен?

— Нет, я…

— Вы забываетесь, мистер Зингер. Ступайте все по местам, а сплетен больше не разводите. Вы же не прачечные девки. А ты, Ларсен, ступай обратно вниз. Тебе, я смотрю, пойдёт на пользу побыть со своими мыслями наедине.

Ларсен передёргивает плечами — он так и не привык, что им командуют, и ему чертовски не нравится. Но он выбирает не артачиться — всё равно это ничего, кроме нелепой сцены, не принесёт.

Офицеры, растерянно переглянувшись и так и не дождавшись желанной расправы, согласно расходятся, хоть Зингер и медлит чуть больше остальных. Ларсен не может не отдать брату должное. Смерть Ларсен знает своё дело: умеет держать своих людей в узле и не отчитывать Ларсена публично но и не выставлять его победителем. Волк Ларсен, впрочем, начальствовать умел нисколько не хуже, а всё равно теперь на побегушках у брата.

***

Вновь оказавшись внизу, он оглядывает каюту, решая про себя, сесть ли ещё поработать или попросту сразу напиться до беспамятства. Но долго побыть в одиночестве ему не дают: скоро возле двери появляются парочка нервных матросов. Буркнув под нос «капитан приказал», они выносят из каюты все журналы, газеты, а так же перебирают книги на полках, забирая те, что с обложками покрасивей, — видать, так они решают, что книги эти Ларсен держит для развлечения. Он не возражает, только молча наблюдает. К бесконечной грызне, угрозам и необходимостью быть всегда настороже он был готов, но он никак не мог ожидать, что на старости лет брат вдруг решит его повоспитывать.

Когда матросы уходят, на столе остаются только чертежи и несколько книг по судовой механике. Оказывается, эти недоумки уволокли и его тетради с записями и вычислениями. Хотя нет — наверняка брат их тоже приказал забрать. У Смерти Ларсена и не только чтение, но и письмо вызывало совершенно иррациональную неприязнь. По его убогому представлению даже само по себе выведение букв на бумаге умникам вроде Ларсена должно доставлять удовольствие, а удовольствия в наказание надо лишать.

К его удивлению, те же нервные матросы вскоре появляются опять, на этот раз с другой стопкой книг, и убегают прочь, едва сделав дело. В этот раз Ларсен точно остался один надолго.

Он перебирает то, что ему принесли. Может, брат хочет, чтобы он проверил финансовую отчётность? Как раз неплохо бы подошло для наказания. Но бухгалтерских журналов Ларсен перед собой не обнаруживает.

Самым увесистым в стопке оказвается старинный фолиант. Позолота на добротной коже сильно потёрлась, но Ларсен всё же прочитывает название: «Трактат о мореплавании и наблюдениях небесных светил». Ему сотня лет, никак не меньше, а стоит он точно с небольшой катерок. Бумага давно пожелтела, таблицы широт и долготы были выгравированы вручную, а на полях виднелись старые карандашные пометки каллиграфическим почерком: расчёты, углы, широты. Целая история чужих странствий и долгих часов за прокладкой курса. Ларсен осторожно листает страницы, затаив дыхание, — впервые в жизни он держит в руках не массово отпечатанный справочник, а экземпляр едва ли не музейной ценности.

Его забытьё кончается, как только откуда-то между страниц выпадает тонкая, блёклая брошюра. Подняв её с пола, он пробегает глазами строки — какое-то грубое шарлатнство про жизненную силу и магнетизм как источник богатства и здоровья.

Отложив фолиант в сторону, Ларсен перебирает остальные книги и видит, что принесли ему совершенно невразумительную мешанину. Пропахшие угольной пылью пособия по паровым котлам, — не иначе как их стащили прямо из машинного отсека, — учебник по популярной механике для мальчиков, некая «наука о мозговых буграх и характере», ещё всякая эзотерическая дребедень про фотографирование призраков.

Разве что никакой художественной литературы здесь не было. Похоже, брат и правда решил заняться его воспитанием, а потому распорядился притащить ему всё подряд, лишь бы выглядело достаточно солидным техническим трудом, не удосужившись даже бегло пролистать страницы.

Его взгляд цепляется за чертёж. Ларсен узнаёт динамо-двигатель, но медные шины и подпись «индукционное поле» заставляют его любопытство разгореться и вчитаться в заметку повнимательней. Увы, без пера и бумаги как следует разобраться в устройстве невозможно — чёрт бы побрал брата, который уволок все его тетради!

Вздохнув, Ларсен открывает потухшую печку и роется в золе. Ему везёт — он находит подходящий кусок угля. Благо, на грубой известковой побелке стен каюты углём писать отлично получится. Писать на стене требует некоторой сноровки, но он быстро привыкает и вскоре пишет на стене с такой же лёгкостью, с какой писал бы на бумаге.

У него неплохо получается разобраться в том, куда этот самый Тесла клонит со своим двигателем, и всё же Ларсен решает прерваться. Раз ещё есть уголь и свободное место на стене, он лучше запишет по памяти несколько стихотворений — из тех, что прочитал недавно в газетах. Книги с журналами он может ещё от брата получит, но газеты он точно выбросил с концами.

Он не сразу замечает, что шепчет про себя, пока пишет строфы, выверяя каждую букву, каждое слово, лишь бы не ошибиться. Странная штука, сколько он стихотворений ни читал, так и не разобрался, почему они работают. Точно так же и с этими, газетными, которые он никак забыть не может. Тут же нет никакой настоящей конкретики — никаких имён, никаких объяснений, даже не понять, обращены ли они к мужчине или женщине. Но почему-то ему кажется, что написаны они не для того, чтобы набить нужное количество строк в газетный номер, а лично ему. И тоска от них не мелодраматическая и фиглярская, а настоящая, его собственная.

И правда, какого чёрта он выбрал уйти?
Потому что идиот.
Потому что испугался.
Потому что сердце у него может и мечтателя, но натура оказалась и в самом деле трусливая, овечья.

Он стонет сквозь зубы, шатается и неловко взмахивает рукой. На стене остаётся угольный росчерк. Поглядев на него, Ларсен, сам не зная, что делает, добавляет ещё штрих, и ещё, и больше — пока линии не складываются в худое лицо, обрамлённое кудрявыми волосами.

Брат, конечно, увидит, но что с того? Он не будет утруждать себя тем, чтобы прятаться, будто он и правда нашкодивший мальчишка.

Хэмфри, конечно, заслуживает бы куда лучший портрет, а не неумелые каракули углём по побелке, — и всё же Ларсену на душе становится легче, когда он смотрит на получившийся рисунок. Он не понимает, почему так. Ведь если выбор сделан, не лучше ли было бы всё стереть — со стены, из памяти, из жизни? Но отчего-то Ларсен точно знает, что не лучше, пусть и не может облечь причину в подходящие слова. Надо будет подумать об этом как-нибудь ещё как следует.

— Du er sulten?/[Ты проголодался?] — вдруг раздаётся датская речь за спиной.

В этот раз брат действительно застаёт его врасплох. Но ещё сильнее Ларсен удивляется, когда, обернувшись, видит, что брат поставил на стол, аккуратно отодвинув чертежи и книги в сторону, краюху хлеба и ещё дымящуюся похлёбку.

На самом деле он и правда проголодался. Однако он не торопится притронуться к миске — уж очень подозрительной кажется внезапная любезность Смерти Ларсена.

— Ты что, неужели всерьёз думаешь, что я тебя травить буду? — в тихом голосе брата звучит искренне возмущение. — Собственную родню — травить?

Вздохнув, он зачерпывает ложку и отправляет её в рот и демонстративно разводит руки, становясь ещё больше, чем обычно, похожим на огромное воронье пугало. Но всё же Ларсена он убеждает, и, коротко поблагодарив, тот берёт со стола похлёбку.

Пока он ест, Смерть Ларсен молча разглядывает записи на стене. Наткнувшись взглядом на портрет Хэмфри, он мрачнеет больше прежнего, но молчания не прерывает.

Только дождавшись, когда же Ларсен доест, он наконец изрекает, всё ещё косясь на стену:

— Ты бы в бордель уже сходил наконец, что ли.

— Чего?! — не может не опешить Ларсен.

Как ни удивительно, на этот раз он даже согласен с братом. Раз он собирается жить по-старому, то у него нет ни одной причины избегать портовых шлюх. Но время шло, а Ларсен всякий раз откладывал к ним визит под разными предолгами, хотя на самом деле ему было тошно даже подумать о том, чтобы близко к себе подпустить к кого-то чужого. Если напиваться до чертей и искать драки ему ещё как хотелось, то борделям он и на пушечный выстрел не подходил. Видать, теперь точно не подойдёт. Брату назло.

— Или тебе надо прямо пожениться, чтобы дурь из башки выветрилась? Это тоже вполне можно устроить. Даже, думаю, семью повысокородней из тех, кто сейчас на мели, уговорить получилось бы, раз теперь тебе Ноб-Хилл подавай… К тому же, ты ещё не до конца состарился и рожей вышел, это задачу точно облегчит, — продолжает он рассуждать сам с собой. — Глядишь, может и толк какой вышел на будущее. Только, бога ради, не позорь нас больше, давай теперь без ещё каких-нибудь дружков с причудами у тебя в койке…

Брат задумал торговать им, как некоторые торгуют девицей на выданье? Задать именно этот вопрос было бы первым порывом, но Ларсен заставляет себя сдержаться и перевести дух. Чутьё подсказывает ему, что сейчас очень опасно говорить не подумав.

— Если бы я захотел жениться, то я б уже женился, — отвечает он с нарочитым спокойствием. — Но если тебя этот вопрос так беспокоит и хочется, чтоб, как ты сказал, на будущее был толк, то почему бы тебе своей собственной женитьбой не озаботиться?

Хмурая физиономия его брата перекашивается, будто ему пришлось проглотить лимон. Ларсен не удивляется, что про собственную женитьбу Смерти Ларсену говорить совсем не хочется.

Наверно, всё-таки странно, что его это задевает — его брат всегда являлся созданием, напрочь лишённой всякой душевной теплоты и хоть капли страсти. Однако иногда Ларсен видел его направляющимся в бордельные кварталы — значит, ходит он туда всё-таки. Должно быть, точно так же, как суда ходят на техническое обслуживание.

— Озабочусь, когда посчитаю нужным, — сухо отвечает Смерть Ларсен. — Это же не я, а ты здесь день ото дня убиваешься по богатею с Ноб-Хилл, который даже и думать-то про тебя давно забыл. Мало того, ты мне теперь расходники и шлюпки разбазариваешь.

— Какая тебе разница, по кому я убиваюсь? Я делаю порученную мне работу исправно, получаю за неё плату. Провинился где-то — получаю наказание. Всё просто. Но ты всё ко мне цепляешься. То воспитанием моим собрался заняться, — кивает Ларсен на книги и брошюры, — то решил, что я тебе девица на выданье. Я не понимаю, чего тебе ещё нужно? Ты добился всего, чего хотел, ты богатеешь день ото дня, а я работаю на тебя. — говорит он, сглатывая противный комок в горле.

— Игра окончена, брат. Я проиграл, победа за тобой, — Ларсен произносит вслух горькую, тяжёлую правду. Ему давно было это признать, но каждое слово ощущается гвоздем в крышке гроба. — Так чего тебе от меня всё ещё нужно? Или ты до сих пор не поиздевался надо мной всласть?

— Да я не хочу над тобой издеваться, — говорит Смерть Ларсен голосом самого усталого человека на свете. — Неужели ты думаешь, что я тебя тут держу только, чтобы поотыгрываться? Ты что, настолько глупец? А ведь это тебя из нас двоих все умником считают, а ты такой простой вещи не понимаешь…

Он садится на стул, опираясь локтями на нелепо торчащие вверх колени, — стул ему не по росту.

— Я, может, чего и добился, но цена всем трудам не так велика. Один неверный шаг — и сожрут. Если я не помру, то будет даже хуже: останусь в такой бедности, что лачуга, где мы выросли, ещё покажется хоромами. Да ты же и сам увидал, насколько на самом деле короток путь до нищенской сумы. Сгорел у тебя «Призрак», а дальше что? — Ларсен невольно дёргается, и брат заметно оживает, не скрывая удовольствия. — Это только хмырь твой Хэмп, который сразу на куче денег родился, выгребся бы без проблем, а ты сдох бы, не подвернись я вовремя.

Однако надолго его радости не хватает, и Смерть Ларсен мрачнеет вновь.

— Чего я хочу, спрашиваешь? Я хочу нищеты не бояться. И чтобы ты её не боялся, и чтобы никому из нашей родни не пришлось проходить через то, что прошёл я, и подсчитывать, хватит ли заработанного куска на пять ртов или мне придётся не есть и перебиваться божьим духом ещё с неделю. Ты, конечно, не помнишь, ты совсем малявкой был, а я вот… Да ладно уж, что прошлое поминать, — машет он своей длиннющей, как грабли, рукой.

— Ты ведь мог бы мне помогать, а не палки в колёса ставить, — продолжает Смерть Ларсен. — Но я понял, что за так я от тебя ничего не добьюсь, подбирал тебе работу, чтоб и мне польза, и тебе интересно было. Ты ж у нас прекрасный гений, всё летаешь в высоком, любовь вон себе завёл да такую, что срама не оберёшься. И всё это, пока я корячусь ради нас обоих, без единого «спасибо» от тебя, между прочим. Ты сам же ко мне пришёл, а теперь сидишь с козьей мордой. Чего пришёл? Видать, не нужен ты хмырю своему всё-таки. А мне вот — нужен.

— Родня, говоришь?..

В очередные попытки брата навязать вину, стыд или благодарность Ларсен толком не вслушивается, но упоминание родни отзвается в нём уколом тупой, давно заржавевшей иголки. Матери, увы, больше нет, но оставались сёстры. Он мог бы вернуться к ним, но после смерти матери выбрал убраться от родной деревни подальше. Когда он об этом пожалел, было уже слишком поздно.

— Так что сёстры? Тоже уже в могилу отправились или живы ещё?

— Живы, — отвечает брат, заметно поморщившись. — По крайней мере, когда я в последний раз наводил справки, а было это лет… Давно это было, короче говоря.

— Не хочешь за ними присматривать? Раз уж так печёшься о родне…

— У них есть мужья, чтобы за ними присматривать, — отрезает Смерть Ларсен, но решает продолжить. Он звучит почти что печально: — Я бы помог, конечно, но раз уж там решили, что сами по себе…

Ларсен кивает. Ему и без лишних объяснений понятно, что обе сестры сбежали от удушливой, как летний зной перед бурей, заботы брата при первой же возможности. Он и сам поступил точно так же, да убежать так и не смог.

Он вглядывается брату в лицо. Впервые за долгие годы Ларсен смотрит на него по-настоящему внимательно — как на простого человека. А не как на того, кому нужно быть готовым успеть вовремя вцепиться в глотку, чтобы не пропустить атаку.

Брат отвёл взгляд в сторону. Его глубоко посаженные светло-серые глаза, которые Ларсен хорошо знает по их способности просвечивать насквозь чужие, как прожектор, сейчас настороженно поблескивают исподлобья. Прячут его собственную увечную душу.

Голод, работа наизнос и безнадёжная нищета ставят клеймо на всех всех, кто вышел из низов, сам Волк Ларсен тому не исключение. Но брату слишком рано, когда он ещё был сопливым мальчишкой, пришлось одному добывать на пропитание для целой семьи. Пусть он не сломался под таким неподъёмным грузом, но душа изувечилась на всю жизнь.

Эта увечность отпечаталась его бледно-сером, несмотря на годы под открытым палящим солнцем, лице, в каждой глубокой морщине, в крепко сжатых челюстях. Грустное, если вдуматься, зрелище.

Чёрт знает, может Смерть Ларсен и впрям искренне думает, что облагодетельствовал брата, когда украл деньги и разрушил любую надежду на унивеситет. Если он и способен на любовь, то разве что на такую — извращённую и хромую.

Может он и правда хочет наспех склеить из себя и Ларсена подобие семьи — даже если общего у них, кроме граничащей с ненавистью взаимной неприязни, давно уже не осталось. Однако Смерть Ларсен всё равно с звериным упрямством всё пытается приладить никак не подходящие друг другу обломки. Должно быть, в его скудной картине мира именно такое щербатое уродство и следует подразумевать под словом «семья».

Ларсен тянется в карман за пачкой и выуживает из неё две сигареты.

— Ты хорошо заботился о нас. Я был слишком мал, чтобы это тогда оценить. Спасибо, — говорит он, протягивая сигарету Смерти Ларсену.

— Поздновато для такого, знаешь ли. Лет тридцать уже как поздновато, — невесело ухмыляется Смерть Ларсен, но сигарету всё-таки согласно берёт.

Они закуривают в долгом, почти что мирном молчании. Что-то подсказывает Ларсену, что другого такого перемирия у них больше не будет, а это — много не продлится.

Брат первым нарушает тишину:

— И всё же, как ни крути, никак не пойму, что мне с тобой делать. Денег сколько ни плати, ты всё никак не развеселишься, шлюх тебе не надо, женитьбы тоже. Ну не может же только в Хэмпе одном быть дело. Чего тебе надобно, в конце-то концов, чтобы башка на место встала?

Ларсен видит, что на этот раз он не ставит ловушку и не выплёвывает очередные обвинения с примесью плохо скрываемой зависти. Сейчас Смерти Ларсену действительно хочется узнать честный ответ.

Он набирает полные лёгкие дыма, чтобы подумать как следует. Не надо долгих речей, они брату никогда интересны не были. Чем короче, тем лучше.

— Если совсем просто, то работа пускай и есть, но толку и смысла в ней никакого. Гордиться мне нечем, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Даже если пушку не учитывать, в трюме с новой вентиляцией и замками груза поместится раза в три больше, и покладистости добиваться куда легче. Отличная ведь работа, — отвечает Смерть Ларсен с раздражением.

Волк Ларсен вздыхает.

— Вот в этом-то всё и дело, брат. Люди — это не груз.

— Так вот оно что, — по тону Смерти Ларсена сразу становится ясно, что перемирие кончилось. — Нет уж, ты не хуже моего знаешь, что груз — это всего лишь груз. И наплевать, кто и что там, я довезу чего угодно, лишь бы платили. И ты ничем не лучше меня, ты раньше жил точно так же. Но сейчас вдруг решил в чистоплюя поиграть, ещё и со мной задушевные беседы разводить стал. Но добренькая личина плоховато на тебе сидит. Я знаю, кто ты на самом деле, мы оба это знаем. И скоро ты перестанешь валять дурака и доделаешь наконец пушку.

Брат направляется к выходу, а Ларсен решает не спорить, в этом никакого толку. Однако он не может не думать о том, что Хэмфри на «Призраке» раз за разом находил силы поспорить и никогда не сдавался. И почему он не уставал? Ларсену хочется думать, что он сам был собеседником не в пример приятней и внимательней, чем его собственный брат. Как бы то ни было, он хотя бы всегда оставлял место сомнению, в то время как Смерть Ларсен глух и непрошибаем, как тюремная стена.

— Хочешь, чтобы я её доделал? Тогда отдай мне записи.

Смерть Ларсен явно не хочет этого делать, но, чуть подумав, всё же достаёт из одного из бесчисленных карманов своей робы тетрадь и швыряет её на стол. Развернувшись к стене, он быстрым злым движением проводит рукой по портрету Хэмпа, размазывая угольные линии в густые чёрные разводы на побелке. Удовлетворившись сделанным, Смерть Ларсен уходит. Волк Ларсен слышит щелчок дверного замка — значит, его наказание ещё не кончилось.

Вздохнув, он берёт из печки новый кусок угля и упрямо принимается восстанавливать портрет. Но стараниями брата разводы получились размашистые и густые, их ничем не перекроешь. Всё, что получается у Ларсена, — это восстановить угольно-чёрный, но вполне узнаваемый силуэт. Тень, не портрет.

Он отходит на пару шагов, вглядывается в результат. Странная иллюзия получилась: тень на стене получилась настолько знакомая, что глаза невольно ищут её обладателя, но здесь его нет и не будет. Он далеко. И чем дальше Хэмфри будет от этого поганого судна, тем лучше.

Ларсен отворачивается, его взгляд цепляется на брошенную на стол тетрадь, распахнувшуюся где-то в середине. Он поднимает глаза к разложенным чертежам, и ещё выше, к вычислениям, написанным углём на стене.

Кажется, у него появилась идея.

Он берёт новый бумажный лист, перечерчивает, пересчитывает, перепроверяет.

Всё сходится. Он действительно нашёл систему перезарядки, с которой обеспечена и стабильность, и скорострельность, — в точности, как Смерть Ларсен и хотел. Но что ещё лучше — стабильность всех пружин и газоотводных трубок окажется завязана на один-единственный крохотный клапан давления.

На испытаниях пушка покажет себя великолепно, но если клапан вовремя открутить, она развалится в минуту. Не просто развалится — взрыв разворотит не только саму палубу, но и ярусы под ней. Потолок трюма тоже должно сорвать, и груз — да какой к чертям груз, там будут люди, Смерть Ларсен планирует грабежи и налёты с угоном людей в рабоство — окажется на свободе.

Никто из недоумков-механиков ни за что не догадается.

Ларсен закуривает, ещё раз оглядывая результат своей работы. Конечно, по сравнению со всей дрянью, что творит брат и его шавки, этот тихий саботаж — жалкая капля в море. И его брат прав: рано или поздно Ларсен действительно перестанет сопротивляться. Может он сдохнет, или сопьётся, или и правда согласится с братом от безысходности, — но другого конца не будет. Скоро его поглотит тьма.

Однако этот конец ещё не наступил. Он ещё может бороться. И пока Волк Ларсен ещё способен протествовать, он не покорится.

— Эй, вы, кто там, — стучит он в запертую дверь. Он знает, что брат точно поставил охрану. — Зовите капитана. Пушка готова.