15. На своих ногах

Хэмфри просыпается от настойчивого собачьего лая где-то вдалеке. Он хочет поднять голову, но затёкшие плечи и шея отзываются сильной ноющей болью. Он опять уснул за столом, прямо посреди вороха записок рядом с печатной машинкой.

В его комнатушке темно. Весь керосин в лампе выгорел, и Хэмфри, тяжело вздохнув, по привычке вслепую нащупывает склянку в ящике стола. Пора бы быть внимательней — в его нынешнем финансовом положении опрометчиво жечь керосин впустую.

Разобравшись с лампой, Хэмфри бросает взгляд на записи. Он вчера перепечатал и оформил под отправку рассказ и несколько стихотворений. А вот нового толком написать не получилось: в записной книге полно разрозненных строк и четверостиший, но Хэмфри вчера уснул прежде, чем нашёл способ сложить что-то цельное. Но сейчас, когда он перечитывает, ему хочется попробовать кое-что ещё.

Так и не умывшись и позабыв даже про кофе, он снова садится за стол, правит, пишет, поднимает глаза на тусклый огонёк лампы в душной темноте своей комнаты и, подумав секунду-другую, работает дальше.

До этого Хэмфри никогда в жизни не сочинял сам, хотя нельзя сказать, что он ни разу не пытался. У него был глупый порыв записать воспоминания о злоключениях на «Призраке», но и раньше, когда он был моложе, он всё пытался воплотить свои идеи, единичные яркие сцены, время от времени вспыхивавшие в воображении. Хэмфри всю жизнь провёл среди книг, он обязан был справиться.

Но каждый раз неизменно случалось, что на любое слово на бумаге, что он вымучивал из себя часы, его ум с предательской лёгкостью придумывал с десяток ядовитых критических комментариев. Хэмфри не мог не воображать, что бы сказали, завидев его писанину, его университетские профессора, друзья по клубу, Чарли Фэрасет. Что бы сказал сам Хэмфри Ван-Вейден, попади ему настолько беспомощный текст на разбор.

И Хэмфри всякий раз бросал любые сочинения, не написав и страницы. Зато он читал — много, быстро, стараясь угнаться за всеми сколько-нибудь стоящими авторами. Сначала потому, что книги приносили желанную возможность забыться, потом — потому что тайком надеялся добиться схожей лёгкости пера. Но годы шли, а сочинять легче никак не становилось, и Хэмфри в конце концов смирился, что его удел — аналитические статьи.

Он был сносным читателем и комментатором, по крайней мере ему хотелось так думать. Однако за все два месяца, прошедшие с его возвращения из плена на «Македонии», он так ни в одной газете и не увидел, чтобы бывшего наставника американской литературы номер два вспоминала хоть одна живая душа.

Но Хэмфри это больше нисколько не огорчает. Он пишет — урывками, в предрассветные часы перед выходом в гавань или после, вымотанный после долгого рабочего дня на шлюпе. Это единственное, что помогает не тронуться рассудком, это возможность почувствовать себя живым.

За месяц он написал столько стихов и рассказов, что решился арендовать печатную машинку и разослать письма по редакциям. Под псевдонимом, конечно же, причём порой под женским, — иначе стихотворения, посвящённые другому мужчине, никто публиковать бы не стал. К тому же, Хэмфри ни в коем случае не хочется напоминать хоть кому-нибудь о пресловутом наставнике американской литературы номер два.

Хэмфри думал, что со своим опытом литератора быстро пробьётся, но его не взял ни один из привычных ему журналов. «Атлантик», «Оверлэнд Монтли» и «Скрибнер» проигнорировали его письма, хотя Хэмфри отлично помнит, как их редакторы раньше с радостью брали у него на публикацию статьи куда бесталанней и пошлее того, что он пишет сейчас, и не раз досаждали ему просьбами прислать больше рукописей.

Но злиться было бесполезно: в конце концов Хэмфри пришлось поступиться гордостью и обратиться в издания помельче, средней руки. Когда и там количество отказов перевалило за полсотни, он сцепил зубы и стал писать в самые захудалые грошовые газеты — только там его стихи и рассказы снискали какой-никакой спрос.

Его критические очерки никто, впрочем, брать так и не захотел. Пусть Хэмфри точно знает, что каждое его новое эссе намного ценнее всего, что он написал раньше, — никому из напыщенных самовлюблённых бездарей во главе редакторских коллегий не интересна даже хорошая публицистика, если автор не может приложить университетский диплом и пару рекомендательных писем.

Хэмфри, вздохнув, переводит глаза на печатанные листы и рассыпанные конверты. Гроши, которые ему платили за пятнадцать строк в номер, совершенно не стоили потраченных усилий и унижений от плясок под дудку газетных самодуров, — в гавани он зарабатывал куда больше. Но Хэмфри не бросает это занятие, потому что…

Потому что вдруг газета как-нибудь, пусть по совершенной случайности, но попадёт в нужные руки? Адам точно побрезговал бы браться за такие дешёвые газетёнки, но что, если он всё-таки откроет, прочитает, увидит, что стихи посвящены ему несмотря на женский псевдоним. И тогда… Тогда…

Хэмфри мотает головой и прислоняется лбом к холодному замызганному стеклу, которое давно пора протереть. Очевидно, что ничего не будет. Но это не значит, что он перестанет об этом мечтать.

За окном раздаётся первый одинокий петушиный крик. Пора делать кофе.

Хэмфри сперва насыпает слишком много кофе, а потом, зазевавшись, оставляет кружку на печке слишком надолго. Придётся пить пригорелый. Даже сахар не спасает, но Хэмфри не жалуется. Пойло согревает и бодрит, даже если от прогорклого вкуса едва ли не выступают слёзы на глазах.

Он делает очередной большой глоток, морщится и смотрит вдаль на убогий грязный двор. Из трактира напротив уже раздаётся какой-то шум и сердитая возня.

Интересно, спит ли сейчас Адам?

Было бы лучше для него, если бы он сейчас крепко спал. Совсем хорошо, если бы он спал вместе с какой-нибудь прелестной женщиной под боком. Пусть Хэмфри эта картина совершенно не нравится, но именно при таком исходе Адам был бы, пожалуй, счастливей всего.

Однако Хэмфри уверен, что ничего из этого сейчас не происходит. Если Адам и спит, то вряд ли его сон крепок и здоров.

Он не хотел расставаться с Хэмфри. Хэмфри себе это точно не выдумывает, — он не видел никакой решительности на подсвеченном тусклым красным от сигнальной ракеты лице. Только сомнение, сожаление и боль разлуки. Он слышал, с какой обречённостью и тоской Адам произнёс прощальное «Помни, Хэмфри, что ты мне обещал», прежде чем сесть в шлюпку, которую поглотила в своё стальное чрево прожорливая «Македония».

Хэмфри помнит его грубые, сильные, волшебные руки, загребшие его в горькое отчаянное объятье. Он помнит, как прижимал эти руки к губам и чувствовал, как часто стучит пульс под кожей запястья. А Хэмфри целовал его ладони и тихо торжествовал, — Адам был смущён, взволнован и искал повода не размыкать прикосновения. Но Хэмфри и подумать не мог, что он что-то задумал, а потому отпустил его с лёгким сердцем. А Адам оставил ему лодку и все свои сбережения и ушёл. Не хотел этого — но всё равно довёл задуманное до конца.

Почему он каждый раз так поступает? Рубит с плеча, не знает ни полумер, ни терпения!

Пусть Адам не был готов начинать всё сначала и вновь сближаться — Хэмфри понимает почему, Хэмфри даже готов согласиться с ним в том, что это не лучшая идея. Но не было совершенно никакой нужды отправляться прямо к Смерти Ларсену в лапы!

Почему Хэмфри выпустил его? Адам медлил, Адам никуда бы не ушёл, если бы Хэмфри притянул его к себе как можно крепче, поцеловал, убедил бы, что всё будет хорошо, а не струсил и не заробел! Но поздно. Адам оставил его одного.

Должно быть, Адам знает, что делает, — он, с его опытом, с его умом и невероятной физической силой не может не знать. Это то, в чём Хэмфри хочет себя убедить. И пускай его разум с этим согласен, сердце не желает слушать никаких доводов.

У Хэмфри всё ещё есть тот адрес в Окленде, по которому Адам жил зимой. Скорее всего, никого он там не застанет, но он всё ещё мог бы…

Хэмфри не будет этого делать. Адам принял решение, и никакие мольбы его не изменят. Если он захочет, он сам найдёт Хэмфри, в этом сомневаться не приходится. Тем более, что Хэмфри не скрывается. Чего нельзя сказать о «Македонии».

О «Македонии» он выспрашивал при любом удобном случае у всех, до кого мог добраться, — от портовых инспекторов до нищих рыбаков. Выспрашивал, даже если в ответ получал как правило лишь неодобрительные косые взгляды. Людей его интерес в лучшем случае сильно удивлял — в худшем случае его начинали подозревать в связях то ли с правительственными шпионами, то ли с картелем-конкурентом «Македонии», точно такой же шайкой головорезов, как и сброд, которым заправляет Смерть Ларсен.

Впрочем, кое-что Хэмфри смог выяснить. Братья Ларсены теперь действительно работают вместе. От разных людей он слышал переходящие из уст в уста рассказы, что Волк Ларсен пусть сперва пустил «Македонию» ко дну, но в конце концов одумался, собственноручно утопил своего любовника, и, подобно блудному сыну, вернулся к Смерти Ларсену, чтобы тот взял его под крыло. Но никто не знал никаких подробностей о том, насколько братья ладят и чем именно они заняты.

Иногда «Македонию» видели у пирса, в менее людной части, за складскими доками, однако её окружала атмосфера строжайшей секретности. «Даже пароли на погрузку придумали, совсем как в военное время», — так Хэмфри сказал один знакомый докер.

По крайней мере ясно, что Адам точно жив. Хэмфри пытается уговорить себя, что этого достаточно. А теперь остаётся понять, как ему самому жить дальше.

Последний тусклый красный отблеск от сигнальной ракеты отгорел окончательно, и Хэмфри остался совсем один в кромешной темноте, ему не хотелось ничего, кроме как лечь на дно лодки и позволить отливу отнести себя прочь, разбиться о скалы. Но Хэмфри положил шлюп в дрейф и при первой же возможности подобрал поставленный Ларсеном на поплавок якорь. Хэмфри дал ему обещание, что не сдастся.

Наверно, можно сказать, что Хэмфри в очередной раз всего лишь последовал приказу Ларсена, как он поступал всегда. Однако в этот раз дело в другом, это Хэмфри знает точно. И дело даже не в его обычной почти что парадоксальной везучести, позволявшей ему выбираться целым и невредимым из каждого из его бесчисленных злоключений.

Важнее всего, что Хэмфри больше не сомневается, что любим. Адам искал его, Адам в одиночку проделал путь в тысячи морских миль, чтобы спасти его, Адам отдал ему в качестве прощального подарка все свои сбережения. Пусть он ушёл, но он не поставил на Хэмфри крест. Он всё ещё верит в Хэмфри. Он всё ещё любит Хэмфри.

Вот что даёт силы и питает душу. Вот что наконец-то смирило извечную невротическую панику, не дававшую Хэмфри всю жизнь. Но он больше не боится. Хэмфри свободен. Это оказалось так просто! И почему он только был не способен излечиться раньше…

Пусть Хэмфри знает, что его единогласно посчитают извращенцем каждый из его друзей. Не друзья это были — это были люди, позволившие Хэмфри к ним прибиться, чтобы не оставаться голым и беззащитным в постыдном одиночестве.

Отец бы его точно никогда не принял. Но отца давно уже нет, а мать, сёстры… Хэмфри не может сказать наверняка. Но он знает, что ему ещё рано возвращаться. Когда-нибудь потом — возможно, но сейчас он должен достаточно пожить без семейной поддержки, а стоя, по выражению Адама, исключительно на собственных ногах. Сделать так, чтобы все жертвы, на которые Адам ради него пошёл, были не впустую.

Но Адам ушёл. Любил — и всё равно ушёл. Любил — но начать с чистого листа так и не решился. И если он и сожалеет о своём выборе, у Хэмфри нет никакой возможности об этом узнать.

Что делать дальше?

Хэмфри не может сказать, что его нынешняя жизнь ему не нравится. Конечно, он предпочёл бы постель помягче, комнату побольше и беспокоиться о стабильности заработка поменьше — и всё же даже так, портовым работником днём и безвестным газетным писакой по вечерам, ему дышится куда свободней, чем в стенах чистого семейного особняка на Ноб-Хилл. Наконец-то Хэмфри по-настоящему сам себе хозяин. Он живёт свою собственную, пусть небогатую и неприметную жизнь, а не отчаянно пытается поспеть за остальными, боясь в любой момент быть записанным в изгои.

Но он никогда не перестанет тосковать по Адаму. Он не может вообразить, что когда-нибудь по-настоящему откажется от мечты встретиться вновь. Он не сможет привыкнуть к жизни, где Адама нет, он не хочет к ней привыкать. Но пока Хэмфри ничего не остаётся, кроме как делать своё маленькое дело. А надежда будет жить столько, сколько жив он сам.

Хэмфри допивает горький кофе одним глотком. Нужно собираться в порт.

Лучше поторопиться — иначе все хорошие заказы на перевозку мелких грузов разберут ещё до его прибытия. В гавани полно скромных неприметных лодочников вроде Хэмфри, а потому за щедро оплачиваемые доставки приходится побороться.

На этот раз ему, впрочем, везёт, и он набирает достаточно заказов, чтобы наконец-то расплатиться по долгам у бакалейщика и сыто пожить недели две. Правда, и поработать сегодня придётся долго, до самого позднего вечера и почти до кромешной темноты, хотя сейчас, в мае, дни уже очень долгие.

Хэмфри курсирует на маленьком шлюпе Адама по заливу между Аламидой, Саусалито и Сан-Франциско, вовремя маневрируя и сторонясь то юрких катеров, то исполинских, окружённых дюжиной буксиров, океанских пассажирских лайнеров. Далеко ему забираться не нужно — чтобы переправлять через гавань доставки вроде свежей рыбы, газет или скобяных товаров, вовсе не требуется уходить в открытое море.

И всё же Хэмфри ловит себя на том, как при каждом удобном моменте нет-нет да засматривается на туманные очертания крутых берегов пролива Золотые Ворота и провожает взглядом каждый клиппер, лайнер или пароход, скрывающийся за полоской земли, уходящий в открытый океан. Бросить бы всё, направить бы лодку туда же — но Хэмфри этого не сделает. Если он покинет Сан-Франциско, то могут пройти годы, прежде чем он встретит Адама вновь. А он к этому не готов. Он будет оставаться в заливе и преданно ждать.

Со вздохом Хэмфри берёт руль и правит шлюп обратно, к берегу. На сегодня он закончил, пора возвращаться за деньгами.

Ему всегда платят сдельно и наличными. Часто недоплачивают, и приходится препираться по полчаса — но зато никто здесь не спрашивает Хэмфри насчёт документов. Внимательно пересчитав деньги и спрятав их поглубже во внутренний карман, он выбирается из душной конторы на набережной Эмбаркадеро на улицу. Давно стемнело, и ему предстоит пересечь портовый квартал, чтобы попасть обратно к себе в комнату и не попасться по пути никому, кто захотел бы поживиться его сегодняшней выручкой.

Хэмфри опасливо озирается по сторонам и загодя убирается с дороги, едва завидев любую слишком разбитную компанию. Ему хватило одного-единственного раза, когда пришлось точно так же в ночи сперва резво убегать, а потом резво карабкаться по шатким карнизам и водосточным трубам, чтобы спрятаться на крыше. Пусть мало кто умеет так резво лазать и карабкаться, как это делает Хэмфри — работа на высоте на “Призраке” даром не прошла — но повторять такой опыт слишком ему не хочется. Он лучше сделает дополнительный крюк, чем нарвётся на неприятности.

Сейчас, правда, сворачивать приходится слишком часто — если Хэмфри дорогу не переходят буйные гуляки, то путь обязательно переграждают строительные леса. Ему приходится делать немаленький круг. Досадно — значит, сегодня посидеть за печатной машинкой он точно уже не успеет. Слишком темно, а керосин у него кончился ещё с утра.

Вынырнув из очередного переулка, Хэмфри обнаруживает себя на Джексон-стрит и едва ли не стонет от досады — он собирался убраться подальше от пристани, но, петляя, потерялся и вышел, наоборот, обратно к воде. Ветер приносит запах солёной воды и гнилой рыбы, а подняв глаза, Хэмфри видит мачты пришвартованных судов.

На одном из пирсов, как обычно бывает поздним вечером, собралась разгорячённая толпа из моряков и портовых рабочих. Хэмфри уже собирается развернуться и побрести прочь, но что-то — он сам не понимает, что именно, — привлекает его внимание против воли. Пусть все инстинкты требуют, чтобы Хэмфри убирался оттуда поскорее, но ноги несут его, зачарованного, прямо к гуще людей.

Толпа собралась приличная — человек сорок, никак не меньше, — но Хэмфри всё ещё может подойти поближе и рассмотреть нагромождённые друг на друга грузовые ящики и бочки. Их поставили так, чтобы выгородить на пирсе небольшой прямоугольник, ярко освещённый керосиновыми лампами, подвешенными на балки складских помещений. Хэмфри попал на уличную драку.

Он делает ещё пару шагов вперёд, ближе к задним рядам, однако так, чтобы всё ещё остаться позади. Хэмфри хочет сделать ещё шаг, но вдруг остаётся стоять, будто громом поражённый. Он наконец-то понимает, что именно — кто именно — всё это время так сильно притягивал его взгляд.

Со своей позиции в масляном свете фонарей Хэмфри может разобрать только очертания. Но этого хватает, чтобы сомнений не осталось — на ринге Волк Ларсен.

Он совершенно безобразно пьян.

Хэмфри до этого не раз видел, как он опрокидывал виски стакан за стаканом, почти не пьянея. Но в этот раз он заметно раскачивается на ногах, словно стоит на палубе в сильное волнение, а не на твёрдой земле. Каждое движение его напрочь лишено привычной отточенной хищности, а тяжёлое дыхание звучит настолько похоже на судорожные вздохи во время приступа мигрени, что Хэмфри берёт оторопь.

Хэмфри больно на него смотреть, хочется зажмуриться и отвернуться. И всё же он застваляет себя подойти ещё ближе, в свободное место возле угла ринга. Он заставляет себя наблюдать дальше.

Теперь он видит больше — окровавленную грязную рубашку на Ларсене, его перемазанное сажей и потом, искажённое животной пьяной злобой лицо. Хэмфри видит, что он мотает тяжёлой головой из стороны в сторону, будто пытается поставить её на место.

И пусть Ларсен пьян настолько, что едва способен стоять на ногах, но он ни на секунду не выпускает из виду своего противника — его искажённое чёрной бездумной злобой лицо постоянно обращено к здоровенному детине-грузчику, опасливо описывающему по рингу круг за кругом.

Парень, у которого под глазом уже наливается немаленький пурпурный синяк, явно очень боится, но не опускает руки, поставленные в боевую стойку. Он терпеливо ждёт подходящего момента.

Зато у Ларсена нет никакого терпения:

— Ну же, — орёт он хриплым разбойничьим голосом, — чего канителишься?! Дай мне драку, мне нужна хорошая драка! Я здесь, чтобы наконец кто-нибудь выбил из меня всю дурь!

— Вот и правда, чего зря время тянуть, — Хэмфри слышит раздражённое перешёптывание у себя над ухом. — Пока Ларсен дерётся, всё равно почти никто против него не ставит — ясно же, что победит. Ни разу ещё не проигрывал.

Детина, наконец, решается и кидается вперёд, отвешивая Ларсену резкий удар в бок. Тот даже не пытается поставить защиту, но не от пьяной неосторожности. Напротив — Хэмфри уверен, что Ларсен всё это время страстно желал удара. Впрочем, заметного эффекта атака на него не производит — даже такт, в котором он покачивается на ногах, не меняется.

— Недостаточно… — бормочет он про себя, отряхиваясь. — Этого, чёрт побери, недостаточно! — кричит он уже во всю глотку.

И теперь уже сам кидается на противника, моментально сбивая бедолагу с ног. Ларсен нависает над ним, отвешивает ему один жестокий удар за другим, проламывает любую попытку сопротивления. Он бьёт и кричит — вернее, не кричит даже, а протяжно по-звериному воет, и в этом вое нет никакого боевого задора, это вой полнейшего отчаяния.

Хэмфри еле держится, чтобы сдержать подступающую рвоту. Бегло оглянувшись вокруг, он понимает, что он не единственный, — вся публика, до этого весёлая, напряжённо притихла, но смельчаков вмешаться в жуткую сцену не находится.

Однако Хэмфри дурно вовсе не от вида мелких брызг крови, разлетающихся с каждым взмахом тяжёлого кулака, не от мерзкого хруста хрящей и костей, — но мучительно безучастно наблюдать за Ларсеном, полностью отдавшимся во власть отчаяния и потерявшим контроль над собой.

Это нисколько не похоже на сцены насилия на «Призраке» вроде избиения Джонсона, — там Волк Ларсен тщательно взвешивал жестокость и никогда не поддавался куражу. Таким, как сейчас, настолько сорвавшимся со всех цепей, Хэмфри видел Ларсена всего лишь единожды, в вечер, когда на «Призраке» случился пожар, и надеялся больше никогда не увидеть.

К счастью, на этот раз Ларсен успевает одуматься вовремя. Его приступ гнева кончается так же резко, как и начался. Залитое потом и забрызганное кровью, как у мясника, лицо вдруг проясняется, и в жёстких глазах мелькает что-то вроде сожаления. Он затихает, глядя на свои сцеплённые кулаки и на человека, беспомощно распростёртого под ним.

Пробормотав сквозь зубы ругательство, Ларсен оставляет поверженного противника в покое и поднимается обратно на ноги.

— Эй, хватит в темноте прятаться! Давайте, трусы, забирайте дружка! — одним движением он поднимает свою жертву на ноги и толкает куда-то за угол ринга.

— Всё с ним в порядке будет, я похуже видал! — говорит он паре перепуганных грузчиков, подхвативших почти бездыханное тело — должно быть, это товарищи проигравшего.

— Ну, чего притихли? Я вас недостаточно развлёк?

Сквозь тревожные перешёптывания доносится первый одобрительный выкрик, к нему присоединяется ещё голос, потом ещё и ещё один, — пока вся толпа не начинает одобрительно скандировать имя Ларсена. Пусть победитель был известен заранее, зрелище им всё равно понравилось. Получается, что с древних времён кровавого Колизея мало что изменилось, хотя для Адама пускаться в игру в гладиатора — до обидного пустая трата сил и таланта.

Ларсен ухмыляется, слушая реакцию публики, но в этой ухмылке по-прежнему нет нисколько настоящего довольства и веселья. Ему протягивают мешок — кажется, с призовыми деньгами, но он проходит мимо, не обращая никакого внимания, вырывает у кого-то из первого ряда из рук бутылку. Судя по мутному содержимому бурого цвета, там жуткое, сжигающее все внутренности, пойло, но Ларсен хлебает из бутылки, запрокинув голову, как обычную воду, даже не зажмурившись.

Именно в этот момент он встречается взглядом с Хэмфри. Ларсен тут же убирает бутылку прочь и смотрит на него прямо в упор. В этот миг он выглядит предельно трезвым.

Его голубые, вновь ясные глаза смотрят на Хэмфри с почти что полной растерянностью. Однако совсем не похоже на то, чтобы Ларсен был рад встрече. Он точно не хотел, чтобы Хэмфри видел всю эту сцену. Толпе было можно, но не Хэмфри.

Хэмфри тоже невыносимо. Но что делать? Как прекратить? Что будет, если он проберётся сквозь расставленные бочки на ринг, будет урезонивать Адама на виду у всех… Нет, этого Хэмфри не может. Но тогда… Что же делать тогда?..

Он так и не успевает ничего придумать, потому что в следующий миг он уже обнаруживает себя мчащимся с причала прочь — так быстро, что ветер завывает в ушах. Кажется, что Адам кричит его имя — но это, скорее всего, глупое внушение.

В себя Хэмфри приходит только возле дома, когда едва ли не падает на гнилой досочный настил перед входной дверью. Сердце бешено колотится, воздуха не хватает, но Хэмфри не выдерживает и кричит от бессильной злости, пиная прикатившуюся под ноги бутылку.

Что он наделал? Он всё такой же жалкий трус, как прежде! Упустил драгоценный шанс.

Хэмфри окидывает взглядом узкие грязные переулки. Поздно возвращаться, станет только хуже. Сейчас он может только позорно забиться к себе в нору обратно и попытаться уснуть, чтобы получить хоть сколько-нибудь отдыха. Завтра рано вставать.

Уснуть у Хэмфри, как он и ожидал, не получается. Стоит ему закрыть глаза, перед его внутренним взором тут же появляется лоснящееся от капель пота и брызг крови, совершенно озверевшее лицо Волка Ларсена. Ему было очень плохо — а Хэмфри взял и убежал.

Если Ларсен и тосковал по Хэмфри, после того, как он увидел, как Хэмфри от него улепётывает, тосковать он быстро перестанет. Хэмфри показал, какой он неисправимый трус.

Но возможно, что Хэмфри преувеличивает собственную значимость. Возможно, что раздрай Волка Ларсена никак не связан с их разлукой, а причиной ему стали дела, связанные со Смертью Ларсеном. Возможно, что Ларсен бы вновь пришёл в ярость, если бы Хэмфри вмешался. Но скорее всего Хэмфри сам себе морочит голову, пытаясь утихомирить совесть.

Как бы то ни было, Хэмфри не сможет найти разрешения, пока ворочается без сна на койке. Он поступил позорно, но это не значит, что он не хочет второй попытки. У него всё ещё есть адрес в Окленде. Если он придёт туда, а Адам плюнет ему в лицо — что ж, Хэмфри этого заслуживает.

Он отправляется в путь, едва занимается заря. И пусть добираться неблизко — после переправы до последней станции на трамвае, потом ещё час идти пешком — Хэмфри с досадой обнаруживает себя возле нужного дома до неприличного рано, и ещё час бессмысленно болтается по кварталам, ловя неприязненные взгляды от идущих с утра по делам, дымящих плохим куревом работяг.

Дождавшись ровно девяти утра минута в минуту, Хэмфри решает про себя, что время для визита вполне подходящее. В этот раз ему не нужно искать ни лестницу, ни этаж. Затаив дыхание, он стучится в заветную дверь, но не получает никакого ответа.

Хэмфри не знает, что делать. С совершенно пустой головой он стоит и глупо таращится на дверь, сам не зная зачем нажимает на ручку. Дверь поддаётся, но обрадоваться Хэмфри не успевает — ему тут же бьёт в нос застоялый запах пыли давно нежилого помещения.

Он шагает внутрь, сам не зная, на что именно надеется, и обнаруживает знакомую тесную комнату: та же печка, возле которой они с Адамом пили кофе, тот же крохотный, втиснутый под окно стол, та же железная койка без матраса и белья. Только личных вещей нет — ни одежды, ни книг, ни посуды. Никто здесь не появлялся уже очень давно.

— Эй, сударь, — доносится из соседней двери смутно знакомый насмешливый визгливый голос, — морячка ищешь, что ли? Так съехал он, месяца три как уже.

Из приоткрытой двери на Хэмфри глазеет женщина средних лет в замызганном халате, а в проёме мелькают растрёпанные детские макушки. Эта квартирантка указывала ему на нужную дверь в прошлый раз.

Сейчас утро, и на её землистого цвета лице нет обильного слоя косметики, ничего не скрывает ни оспины, ни морщины, ни давнюю усталость от тяжёлой жизни и изнуряющего быта. Но ухмылка на её потрескавшихся губах по-прежнему широкая и наглая. Хэмфри её развлекает, и от этого ему очень противно, но приходится терпеть.

— Зимой костюмчик на тебе был сильно получше. Жизнь тебя, смотрю, тоже неплохо потрепала, сударь, — хмыкает квартирантка с заметным мстительным удовольствием.

Хэмфри решает не замечать её насмешек.

— Он здесь, — он кивает на дверь пустой квартиры, — с зимы не появлялся?..

— Ну как сказать… — жуёт губами соседка, — я б тебе ответила, да что-то память подводит…

Она демонстративно чешет подбородок, потирая пальцы. Хэмфри быстро становится ясно, чего она хочет. Вздохнув, он достаёт бумажник и выуживает оттуда пять долларов.

Кивнув, женщина прячет их заученным движением куда-то за пазуху халата, и Хэмфри невольно отводит глаза в сторону от смущения. Зато её точно ничего не смущает.

— Его здесь уже недели три как не было. В апреле он появлялся тут разок-другой, спрашивал у хозяйки про звонки или почту на своё имя, но ни разу ничего не приходило. Но интересно получается — то густо, то пусто. Стоило морячку убраться отсюда с концами, как ты объявился, а ещё…

— Ещё? Что ещё?

Хэмфри приходится отдать ей ещё пять долларов, прежде чем он получает вразумительный ответ.

— Да, мужик он видный, так что не удивляйся, что не тебе одному он спонадобился. На днях звонила дамочка, его спрашивала. Уж не знаю, что это была за дамочка, но квартирная хозяйка перед ней расшаркивалась дай бог. Там явно не простая потаскуха, а самая что ни на есть леди-леди. Так что я бы, сударь, на твоём месте понервничала: морячок ведь нарасхват!

— Мод? Мод Брустер? — Хэмфри не слушает насмешки.

Мод Брустер искала Волка Ларсена? Зачем?

— Она оставила свой номер? Свой адрес? — берётся он умолять. — Помогите, пожалуйста, мне очень нужно!

Умолять оказывается бесполезно, и помощь обходится Хэмфри ещё в двадцать долларов. Таким образом за пару минут малоприятного разговора просаживает половину вчерашней выручки.

Соседка закрывает перед его носом дверь. Хэмфри едва успевает подумать, что его надули, но до него доносится тихое перешёптывание. Секунду спустя дверь опять открывается, и из неё молнией выбегает куда-то в коридор одна из малолетних бестий. Не приходит и минуты, прежде чем она возвращается с увесистой записной книжкой наперевес.

На последней странице Хэмфри находит именно то, на что надеялся: нужное имя, телефон, адрес.

Так и не попрощавшись толком, он сбегает вниз по лестнице вприпрыжку под глумливые крики: «Только похитрее будь, волосы разлучнице, например, выдёргивать-то не надо!»

Нужно добраться до ближайшей публичной телефонной станции — в Оклэнде, к счастью, есть одна. Но добежав до остановки трамвая, Хэмфри обнаруживает, что бумажника у него нет. Ушлая квартирантка и её детишки обобрали его подчистую.

Тяжело вздохнув, Хэмфри обречённо отправляется в неблизкий путь до пристани. Если ему повезёт, то завалявшейся мелочи в ящике стола дома может хватить на один короткий звонок. Если нет — придётся поработать ещё как минимум день, прежде чем он сможет позвонить. А работать, в том числе и по ночам, теперь точно придётся, потому что на украденные деньги он планировал жить ближайшие две недели и не влезать в новые долги.

Как ни странно, он не чувствует себя совсем уж плохо — несмотря на подступающее со всех концов безденежье, несмотря на то, что Ларсена он так и не нашёл. По крайней мере Хэмфри теперь знает, как связаться с Мод Брустер. Это очень важно. Что бы ни ждало его впереди, но встретиться с ней после всего, что она из-за него вытерпела, — совершенно необходимо.